Чтение онлайн

— Цинично, — выдохнула светская львица, но в её голосе звучало восхищение. — Но чертовски эффективно. Я бы не хотела встретить их в тёмном переулке.

— Именно, — подхватил Цезарь, и его улыбка стала шире, приобретя хищный оттенок. — Перед нами не просто злодейки из детской сказки. Перед нами — архитекторы новой игры. Стратеги. Тактики.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании зрителей.

— Тёмные королевы арены, — продолжил он, его голос стал почти поэтичным. — Холодные, как лёд северных гор. Умные, как лисы. Их расчёт теперь опаснее любой грубой силы, любой ярости. И конфликт… — он сделал выразительную паузу, позволяя напряжению нарасти, — между их ледяной логикой, первобытной силой и техникой Пита, и огненной яростью Китнисс… неизбежен. Смертельно неизбежен.

Цезарь повернулся к главной камере. Его лицо снова стало маской безупречного профессионализма — улыбка, блеск в глазах, идеальная дикция.

— Делайте ваши ставки, дорогие зрители, — подытожил он, глядя прямо в объектив, словно в душу каждого зрителя. — История только начинается. Кульминация ещё впереди. А мы вернёмся завтра, чтобы увидеть, чем закончится эта сага. — Пауза, затем фирменная фраза, которую он произносил уже двадцать лет: — Всем… счастливого Голодного дня. И пусть удача всегда будет с вами.

Свет камер погас. Голографические экраны потускнели и исчезли.

Студия мгновенно опустела от магии, словно кто-то лопнул мыльный пузырь иллюзии. Зрители начали расходиться, обсуждая увиденное взволнованными голосами. Эксперты поднялись со своих мест, сбрасывая маски телевизионных персонажей и превращаясь обратно в обычных людей.

Улыбка сошла с лица Цезаря так же быстро, как загорается и гаснет прожектор — одно мгновение, и маска исчезла, оставив после себя усталое, осунувшееся лицо человека средних лет. Он сидел в своём кресле-троне, ставшем теперь просто креслом, и смотрел на застывшие голограммы лиц трибутов, которые ещё мерцали на вспомогательных экранах.

Двадцать четыре лица. Двадцать четыре ребёнка. Почти все уже мертвы — их изображения были затенены, отмечены красным крестом. Остальные ещё живы, но ненадолго.

Продюсер — толстяк с лоснящимся лицом — подошёл к нему, размахивая планшетом с цифрами.

— Цезарь! Рейтинги побили все рекорды! — восклицал он, его голос дрожал от возбуждения. — Семьдесят восемь процентов зрительской аудитории по всей Панеме! Это абсолютный триумф! Спонсорские взносы выросли на двести процентов! Мы печатаем деньги!

Цезарь слушал вполуха, кивая в нужных местах, произнося подходящие фразы. Но его взгляд был прикован к экрану, где замерло лицо Пита Мелларка — серьёзное, задумчивое, с глазами, в которых было слишком много для семнадцатилетнего мальчика.

Продюсер продолжал тараторить о цифрах, о рекламных контрактах, о том, как эти Игры войдут в историю. Цезарь кивал, улыбался уголками губ, говорил то, что от него ожидали.

Но внутри что-то холодное и тяжёлое осело на дно его души.

Он встал, поправил костюм, который вдруг стал казаться слишком тесным, душащим. Взял стакан с крепким напитком, который ассистент предусмотрительно оставил на столике. Сделал глоток, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, согревает желудок, но не может согреть то холодное место внутри.

— Отличная работа, Цезарь, — похлопал его по плечу продюсер. — Завтра будет ещё лучше. Финал приближается!

— Да, — ответил Цезарь механически. — Ещё лучше.

Он посмотрел на экран в последний раз перед тем, как покинуть студию. На лица детей, которые умрут для развлечения миллионов. На историю любви, которая, возможно, закончится одной могилой вместо двух. На весь этот тщательно сконструированный ужас, упакованный в красивую обёртку зрелища.

Он — всего лишь ведущий. Рассказчик. Голос, который озвучивает чужой сценарий.

Но история, рассказанная сегодня, впервые за двадцать лет его карьеры показалась ему чудовищной — чудовищной даже по меркам Капитолия, даже по стандартам Голодных игр, к которым он, казалось, давно привык.

Цезарь Фликерман вышел из студии, его шаги эхом отдавались в опустевшем пространстве. За спиной гасли последние огни, экраны темнели один за другим.

А где-то далеко, на арене, дети продолжали убивать друг друга.

И завтра он снова сядет в это кресло, наденет улыбку и расскажет их историю миллионам зрителей.

Потому что шоу должно продолжаться.

Всегда.

Шёл второй час после заката, когда Клаудиус Темплсмит вошёл в личную ложу Сенеки Крейна. Ложа была затемнена, её единственным источником света служили мерцающие экраны с картами арены, биометрическими данными и живой трансляцией, где Пит Мелларк, невидимая точка в лесной чаще, продвигался на север с методичностью метронома. Воздух пах озоном и дорогим кофе.

— Сенека, — голос Темплсмита был лишён обычной телевизионной бархатистости. Он звучал сухо, как скрип пергамента. — У меня для вас поручение. От высшей инстанции.

Крейн, не отрываясь от экрана с тепловыми следами, лишь слегка повернул голову.

— Высшая инстанция сегодня недовольна темпом? Боится, что зрители заскучают? Мы планируем грозу к полуночи, это должно…

— Это другое, — перебил Темплсмит. Он подошёл ближе, понизив голос, хотя кроме них в ложе никого не было. — Президент Сноу проявил личный интерес к трибуту из Двенадцатого. Мальчик… переписывает сценарий. И Президент считает, что сценарий нуждается в коррекции.

Крейн наконец оторвал взгляд от экрана. В его глазах промелькнуло что-то похожее на профессиональную досаду.

— Мелларк — наш главный генератор рейтингов. Натравить на него что-то, что может его мгновенно устранить — значит выстрелить себе в ногу, Клаудиус.

— Президент не просит его устранить, — Темплсмит сделал паузу, выбирая слова. — По крайней мере он не просит этого напрямую. Он просит его… протестировать. Показать пределы. Даже самым талантливым дикарям должно быть ясно, кто здесь создаёт правила. И кто может создать невыполнимые условия. А уж если он не выдержит этот тест — что же, значит, удача от него отвернулась.

— Что именно? — спросил Крейн, уже чувствуя тяжесть в животе.

— Стая из сектора «Альфа-Семь». Модификация «Скакун».

Крейн замер. «Скакуны» были не просто обезьянами. Это были тактические охотники. В отличие от насекомых и растений, которые действовали больше как неподвижные (растения, улья) или прямолинейные угрозы (муравьи), над этим отрядом крупных млекопитающих у гейм-мейкеров был почти прямой контроль за счет развитого головного мозга этих приматов. Таким образом, Центр управления играми мог напрямую назначать цель, задавать вектор движения, и ожидать немедленного исполнения команд этих опасных даже поодиночке созданий. Быстрые атаки когтей, пропитанных нейротоксином, вызывающим мучительные судороги, но не мгновенную смерть, и мгновенная координация внутри стаи. Идеальное оружие для создания хаоса и длительных страданий на камеру.