Чтение онлайн

Метро сгущалось людьми в черном. Меня не оставляло ощущение, что сейчас в двери вскочит черт и схватит меня. Им известно, куда я направляюсь.

– Кто тронет меня, пожалеет себя!
– пробормотала я заклинание, и старушка, стоявшая рядом, проворно юркнула в другой конец вагона.

В голове у меня затанцевало.

– Мы все, - звучал мой собственный голос, - бесконечные отображения одного. Мы всесильны. Мы бессильны. Мы вольны. Мы не вольны. Мы - это мы. Нас нет. Безразлична наша жалость, безразлична и бессильна наша смелость, наша гордость, наша слабость - безразличны. Не имеет значения, осознаем мы это или нет...

– Я плачу!
– рыдал маленький, похожий на крота, человечек и вытирал нос большим грязным платком.
– Вы слышите, я плачу! Я так высокомерно считал, будто что-то решаю... Я чувствовал ответственность за происходящее, свою вину... Мир идет вниз, к невежеству, к отсутствию света. И человечество во мне печалится. Прекрасны люди в невежестве своем - вопит во мне человеческое...

– Прекрати кривляться!
– Силой воли я прихлопнула его.

– Движенья нет, движение - отсутствие покоя, - воскликнул безо всякой связи третий голос.
– Твое физическое тело - всего лишь отросток, не более чем условное обозначение... Твое отражение в стекле вагонной двери и пассажирка напротив тебя, которая задумчиво уставилась в пол, - это два отражения одного...

– Все желания исполняются, - мерно гудит четвертый, бас, - все намерения получают продолжение... Будь скотом или человеком, предметом или тенью предмета - ты не можешь быть частью, а можешь только считать себя таковой...

– Стоп! Молчать! Оставьте меня в покое!
– закричала я и закрыла уши руками.

Пассажиры с беспокойством заоборачивались.

– Простите, простите, - бормотала я.
– Я больна. Я, наверное, схожу с ума. Но мне уже лучше. Я уже ухожу, прощайте... Мне станет легче, уверяю вас...

Задерживать меня никто не собирался.

Я была наверху, у Кремля, и на минуту застыла: мне показалось, что на башнях вместо красных пентаклей машут мне белыми крыльями ангелы. Или они пронзены шпилями и бьются из последних сил в попытке взлететь. Наваждение не рассеивалось.

Я летела к церкви Богородицы (почему-то именно в эту церковь, я знала, мне надо попасть). У входа в Исторический музей предо мной предстал человек с половинчатым лицом. Правая часть была красива, обрисованная мягко, глядела на меня теплым, проницательным, всепрощающим взглядом. Левая же половина лица была уродливо перекошена, с хищным крылом носа, заостренной скулой и впалой щекой. Прищуренный глаз был яростен. В правой руке человек держал зонтик-трость, но, приглядевшись, я поняла, что это шпага в дивных инкрустированных ножнах. В остальном он был совершенно обыкновенным.

– Кто ты?
– спросила я, замирая.
– Почему преграждаешь мне путь?

– Я стражник, - сказал человек, и правая половина его лица грустно улыбнулась, а левая еще более посуровела.

– Ты не пустишь меня?
– тревожно спросила я.

Мне почему-то стало понятно, что я не в силах отослать его.

– На все воля твоя, - чуть поколебавшись, повторил чужие слова странный человек.

– Я хочу пройти, - вложила я в слова всю свою силу.

– Ты должна знать, зачем, - невозмутимо проговорил он.

– Это необходимо!
– Только в силе голоса заключалась убедительность моих аргументов.

– Ты согласилась быть королевой?

– Нет, я еще не дала согласия!

Он коснулся моего плеча шпагой. И занавес упал.

Надо мной суетились люди. Над ними летело, изменяясь, небо. Уже приобретшее свой серый цвет.

– Ты кто такая?
– спросила женщина в белом халате.

– Королева, - прошелестела я пересохшими губами. И снова впала в забытье.

– Вероятно, общее переутомление. Но это предварительный диагноз. Конечно, ее придется оставить на какое-то время у нас под наблюдением, говорил женский голос.

– Что произошло?
– спросил мужской.

– Из сопроводиловки следует, что ее подобрали на улице. Была без сознания. Бредит балом, на котором должна присутствовать. Бормочет другие странности - о каких-то монетах, манекенах, Христе. Просит, чтоб ее оставили в покое.

– Бушевала?

– Да, рвалась, вскакивала, кричала что-то... Перепугала всех больных. Пришлось положить на вязки.

Я открыла глаза. Вокруг бродили тени. Сфокусировав взгляд, увидела женщин в ночных рубашках. В затрапезных халатах. Они ходили, невидяще косясь на меня. Я дернулась. Но сесть не смогла - что-то удерживало. Переведя взгляд с белого потолка на руки и ноги, я с ужасом увидела, что они разведены и привязаны к кровати.

– Ну вот, проснулась. Здравствуй, - сказал доктор, приближаясь ко мне.
– Как ты себя чувствуешь?

Я посмотрела на его красное лицо в капиллярах и еще раз попыталась встать. Бесполезно. Тогда я заплакала.

– Ну, ну... Успокойся. И лежи себе, лежи. Синяк вон нянечке поставила. Зачем?

– Сильная, чертовка, - покачала головой нянечка.
– Такая хрупкая, а двоих взрослых женщин раскидала... Пришлось даже больную на помощь звать.

Я обернулась и увидела ту, которую санитарки звали на помощь. Она глядела на меня в упор. Глядела и не видела. Я узнала в ней кого-то очень знакомого и прикрыла глаза. Мне было почти все равно.

Попробовала вспомнить "Отче наш", но восторженный хор грянул непонятные слова:

Вселенная внесмертная внетленная

За-времь неравномерное горение...

– Сделайте ей укол... Не бойся, это просто успокаивающее...

Проваливаясь куда-то в темноту, я успела увидеть себя посреди высокого зала. В ослепительно белом платье. С ажурным серебряным гребнем в распущенных волосах.

– Ну, что?
– с укоризной глядел на меня Василий, а я сидела, разминая затекшие кисти рук.
– Допрыгалась?

– Сегодня вроде не время посещений, - проворчала я.

– В церковь ей, видите ли, захотелось!
– Он, похоже, всерьез намеревался устроить мне разнос.
– И что?..

– Заберите меня отсюда, - взмолилась я.
– Я все буду делать, как нужно.

– То-то. "Заберите!" Ладно, так и быть, пойдем.

Я встала босыми ногами на холодный пол.

– Слушай меня внимательно, девочка. Сейчас ты подойдешь к нянечке и скажешь: "Отдайте ключи". Она сначала, увы, не отдаст. Но ты требуй. Если не усомнишься, получишь. Вперед!

Я все сделала так, как он велел. Нянечка ударила меня по лицу и швырнула на кровать, пригрозив в случае новых фокусов прибегнуть к вязкам.

– Вы не забыли, сегодня бал, синьорина.
– На этот раз возник Лукоморьев.

Я взяла себя в руки. И заложила руки, в которые себя взяла, за голову. Уставилась в потолок. Через минуту лениво возразила:

– Я не могу идти в таком виде, дурак. К тому же меня отсюда никто не выпустит.

– Синьорина, выпустить вас или не выпустить, равно как впустить или не впустить куда бы то ни было, может лишь один-единственный человек во Вселенной. Этот человек - вы сами...