Чтение онлайн

Люба соскочила с телеги на ходу, покачнулась, :удом удержалась на ногах и побежала к базкам, откуда неприятно несло гарью. Она остановилась у огромной, еще дышащей теплом кучи золы и, задыхаясь не столько от бега, сколько от страха, срывающимся от напряжения голосом крикнула:

— Де диты?

Старики, сиротливо сидевшие на почерневших от копоти стволах, только понуро опустили головы и, казалось, не слышали вопроса невестки. К ним подошел Игнат, обнял родителей за плечи и тихо сказал:

— Че пригорюнились: сено привезу, а ребятня сховалась. Я б на их месте тоже…

— Да ось же вин паразит! — с хрустом ломая тыквенные стебли, радостно закричала невестка Рая и, как котенка, вытащила из-под огромного листа чумазого, заплаканного Володьку.

— Ну шо, паразит, будешь и теперь спички брать? — пробираясь по тыквенному полю, отчитывала она племянника.

Ей навстречу кинулась Люба и судорожно обняла сынишку.

— Хватай, хватай, целуй свое золото, я б его поцеловала… — отдавая ребенка, неодобрительно сказала Раиса и, обращаясь к Игнату, уже по–другому, кокетливо и ласково, произнесла: — Магарыч, кумец, ставь! Из-за твоего дохлячка уси ноги ободрала, вон глянь, кумец, — бесстыдно задирая юбку, показывала она исполосованные растениями ладные женские ножки.

— За Володьку, кума, ничего не жалко! — содрогаясь от внезапно возникшего желания, хохотнул Игнат и притянул к себе невестку.

Игнату как председателю везло: урожай зерновых был собран такой, что о нем заговорили и в районе, и в крае, и в газете появилась статья. Чтобы как-то отметить это событие, он решил в воскресенье повезти передовиков производства на море.

Настроение с раннего утра у всех было праздничное. Несмотря на выедающую глаза пыль, на грузовиках пели колхозники. Люба тоже пела, изредка поглядывая по сторонам.

За бортом машины мелькали вспаханные и еще не убранные поля, луга, каналы, хутора, станицы, ближе к морю грунтовую дорогу окружили заросшие тростником и камышом лиманы, с чернеющих чаш которых то здесь, то там взлетали вспугнутые машинами дикие утки, гуси, кулики, цапли. Наконец кто-то завопил: «Море!», и перед взором раскинулась бесконечная гладь Азовского моря.

Когда машины остановились, колхозники стали нетерпеливо спрыгивать с грузовиков: каждому хотелось поприветствовать эту красоту. Волны тихо накатывались на песчаный берег, ласково шевелили ракушки и что-то шептали. Кое-кто прямо в одежде бросился в воду. Один Игнат спокойно стоял у кабины грузовика и с улыбкой смотрел на резвящихся людей. Когда колхозники чуть успокоились, председатель приказал женщинам накрывать на стол. Вскоре все сели завтракать, а Люба, завороженная красотой моря, незаметно отошла подальше сбросила ситцевое платье и вошла в море. Она долго брела по отмели, постепенно погружаясь в воду.

Ее тело, уже раздавшееся вширь, нежилось в прохладе и стало вдруг таким легким и по–девичьи гибким, что хотелось плыть и плыть в голубую даль. Волны целовали лицо, каждое движение доставляло радость и удовольствие, и Любе казалось, что она рыба: руки у нее плавники, ноги хвост. Попробовала лежать на спине — получается. Попробовала не плыть, а шагать по воде — не тонет! Открытия следовали одно за другим, и она была по–настоящему счастлива. Люба не знала, сколько прошло времени, как уплыла в море. Наконец она повернула к берегу. Он узкой полоской виднелся на горизонте. От долгого плавания ноги отяжелели, и чем быстрее она плыла, тем дальше (как ей казалось) отодвигалась земля. В какое-то мгновение ей стало страшно. «Утону!» — подумала Люба, все глубже опуская ноги, но вдруг ощутила песок: она стояла на отмели. Отдохнув, женщина поплыла к берегу.

А там, на берегу, шел пир. Звучали стаканы. Произносились тосты. Бригадиры по очереди хвалили молодого председателя, и Игнату было приятно слушать эти речи, ибо он сам был уверен, что спас хозяйство. Но радость и гордость подтачивали злость и ненависть к жене: она так внезапно исчезла, и все заметили это, а кое-кто, ехидно улыбаясь, уже несколько раз спрашивал председателя, где же делась его супруга, и бешенство, с трудом подавляемое им, не давало покоя. Увидев, наконец, в море жену, он, скрывая нетерпение, вошел в воду и поплыл. Приблизившись, глянул на жену зло и холодно, как на врага, и Люба сжалась как от удара, сердцем почувствовав беду.

— Вот сука! С кем была? Я его гада придушу, — задыхаясь от ненависти, крикнул Игнат.

— Да я плавала в море… Я не видела ни одного человека, — оправдывалась женщина. — Клянусь Богом, мамой, детьми, поверь, — плакала Люба, и слезы сливались с брызгами волн, и только по покрасневшим глазам можно было понять, что молодица плачет.

— Видал б.., но таких еще нет! — схватив жену за волосы и потянув их к себе, возмущался мужчина.

— Игнат! Успокойся: ты у меня один, я тебе верна, — плакала Люба, но чем больше клялась и унижалась, тем жестче и непримиримее становился взгляд мужа. Ей бы замолчать, но она оправдывалась, выводя из равновесия Игната.

— Я тебя, гадину, потоплю… Признайся, шо мне изменила, тогда, может, и прощу, — говорил Игнат, наваливаясь всем телом и толкая жену все глубже и глубже в воду. А она рвалась в разные стороны, пытаясь вырваться из цепких, сильных мужских рук, иногда, всплывая, кричала: «Нет, не изменяла я…», — но в рот вливалась вода.

Вскоре ее, притопленную, выволок на берег Игнату она долго лежала на песке, униженная и раздавленная горем. Когда ей стало лучше, Люба поднялась, оделась и сидела здесь же, у моря, до тех пор, пока не загудели машины. Забившись в угол, она прислонилась к борту, закрыла глаза, но слезы просачивались из-под ресниц и одна за другой катились по лицу.

После поездки на море Игнат окружил Любу таким безразличием, от которого стыло тело, болела душа, опускались руки. Находиться рядом с ним было невыносимо. Она смотрела на спящего Игната и с горечью думала: «Как он мог так оскорбить меня и унизить? За что? Что я ему плохого сделала? Во всем себе отказывала. Работала как вол!» И чем дольше думала, тем сильнее болело сердце. Оно бешено колотилось в груди, и казалось, что его стучание разбудит Игната, но муж равнодушно храпел, при каждом вздохе его располневшее тело еще больше раздавалось вширь, воздух клокотал в гортани и с бульканьем и свистом вырывался через подрагивающие губы и расползшийся по лицу нос.

Обида давила и мучила ее. Ей страстно хотелось разбудить мужа и объясниться. И, хотя женщина много раз давала себе клятву молчать, не оправдываться, не унижаться, все равно Игнату ничего не докажешь, но оскорбленное самолюбие вновь и вновь толкало ее на объяснение, все более и более ухудшая их отношения. Жизнь стала такой тягостной, что, кажется, бросила бы все и ушла на край света, если бы не дети…

— Игнат! Проснись! — все же решила разбудить она мужа, но сонный мужчина сначала что-то бормотал непонятное, затем приподнялся и ошалело глянул на Любу.

— Игнат! Послушай! — робко произнесла женщина. — Не знаю, шо тоби там показалось, но ты у меня один… понимаешь… Я дала в церкви клятву и никогда не нарушала ее. Не то, шо ты…

— Замовчи! Надоела! — ненавидяще прошептал Игнат, схватив женщину за шею. — Понимаешь: задушу. Знаю теперь, яка ты святоша… Гулящая… Думав, бабы меня заражали, а это ты… ты… Ты мне противна. Больше не прикоснусь к тебе зараза… — Пальцы его рук, судорожно сжимая, так сдавили шею, что Люба стала задыхаться… Спасаясь от удушья, она пыталась приподняться, вырваться, но нелегко было сбросить с себя грузное тело мужа. Наконец она скатилась с кровати и, шатаясь, как пьяная, побрела к ерику. Луна освещала узкую тропинку. Приклоненные к земле тяжелые кисти калины били по ногам, покрывая их холодными капельками росы. Стояла тишина. Только изредка взвизгивали где-то собаки, да в зарослях камыша вскидывалась рыба. Люба села на упавшую в воду акацию — дерево вздрогнуло, и по зеркальной глади побежали серебристые круги.