Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах
Шрифт:
Я не могла вовремя познакомиться с ее произведеньями, а затем они пропали с книжного рынка совсем. Но то, что мне довелось прочитать, пугало каким-то необузданным протестом, экзальтированностью, вызовом. Характерны для нее запомнившиеся строки:
«Я б устроила в бане бал, Я — Зиновьева-Аннибал».Впрочем, тогдашний мой суд был незрелым. Думается, что она принадлежала к авторам, более талантливым в жизни, чем в произведениях.
Настало теплое время, стаяли снега. Моя бритая голова оделась кудрявой шевелюрой. В. Ив. был нежно-внимателен и участлив ко мне. Он удивлялся моей интуиции, угадыванию мыслей. Так, я чутьем узнала об его пристрастии к Городецкому, об этой кратковременной вспышке взаимного влечения [331] .
331
Вяч. Иванов сыграл немалую роль в становлении С. М. Городецкого — литератора. «Открытие новой звезды» произошло на одном из литературных собраний на «башне» у Иванова в январе 1906 года, когда С. М. Городецкий прочитал свои стихи из будущей книги «Ярь». Вл. Пяст, присутствовавший на собрании, так описывает это событие:
«Я наверно не помню, сидел ли тогда на арбитраже в качестве суперарбитра Валерий Брюсов — или это было в следующую среду, через одну неделю, — но во всяком случае и он (в тот раз, когда был), и все поэты, и все непоэты, присутствовавшие у Вячеслава Иванова, — все, лишь заслышали шаманский голос-бубен Сергея Городецкого, — его скороговорку под нос:
Вот черта — это глаз, Вот дыра — это нос; Покраснела трава, Заалелся откос, — И у ног В красных пятнах лежит Новый бог, —все испытали тот „новый трепет“, который определяет, по словам того же Бодлера, рождение нового поэта, нового бога.
Все заволновались. Всё померкло перед этим „рождением Ярилы“. Все поэты, прошедшие вереницей перед ареопагом под председательством Брюсова, вместе с этим ареопагом выпущены были признать выступление Городецкого из ряда вон выходящим. Многие обрадовались этому, некоторые позавидовали. Вячеслав Иванов, когда единодушный шум рукоплесканий, превзошедший когда-либо слышанный в стенах „башни“ шум, умолк, — Вячеслав Иванов вскочил и сейчас же сказал восторженную речь по поводу этих юных стихов. Слабой „оппозицией“ было только ворчанье на „Ярилу“ со стороны Мережковского, и только в первую „среду“.
Все следующие „среды“ были „средами“ триумфов юного Ярилы.
Его почти буквально носили на руках» (Пяст В. Встречи. М., 1997, с. 73–74).
Иванова и Городецкого сближал интерес к фольклору. Известны стихотворные посвящения поэтов друг другу. Поэзия и личность автора «Яри» послужили Вяч. Иванову материалом для создания маски Юного Поэта в стихотворном цикле «Эрос» (1906).
Совместное Л. Д. Зиновьевой-Аннибал Вяч. Иванов стремился осуществить на практике теорию преодоления индивидуализма (в том числе и в семейной жизни, идя от «союза двух» к «союзу трех» и далее к «союзу многих») и пытался привлечь к этому С. М. Городецкого.
В 1909–1910 годах поэты начали отдаляться друг от друга. С. М. Городецкий позднее в «Воспоминаниях об А. Блоке» (1922) назвал «башню» «Парнасом бесноватых». (См.: Помирчий Р. Е. Комментарии к стихотворению «Китоврас». — В кн.: Иванов Вяч. И. Стихотворения и поэмы (Библиотека поэта. Малая серия). Л., 1976, с. 473–474)
В ту весну и лето я посвящала В. Ив. стихи. Не все уцелело. Были строки:
«Так, всякий, кто знал Вас, Бывал на Альпах. Вас всякий знал, кто раз У счастья просил пощады. Ночь совершенней дня, И в Вас, как в звездной ночи, Стоит надмирная прохлада. Безогненностью дальнего огня, Крылатым холодком мне в очи — Вы над ковром ликующего сада. Как страстно я запомню это лето, Где, царственным вниманием согрета, Я в ласточку менялась из совы. О, древнее лукавство жизни, Приоткрывающее путь к отчизне, — Зеленый цвет травы! И как меня загадочно делили, Потягивая кончики усилий, Любовь, трава и лень! О, сад мой под Москвой, всех трогательней мест! Глядеть, дышать — никак не надоест! Божественно-бездумен день».Война, потрясения, бесхлебица, неустроенность — все преодолевалось тогда силами молодости, встречей с гением, безгранично душевно богатым.
К этому лету относится также мое признанье:
«Через меня послана Белая роза — Роза бездонного мира — Поцелуем глубин благовонных, Веяньем звездного неба Навстречу сиянию в Боге И вечной живости веры — Даром любви».Прочитав врученный ему листочек, В. Ив. взял меня за руку и долго, долго безмолвно смотрел в глаза. Мне даже стало неловко.
Об этом посвящении Гумилев впоследствии говорил: «Отголосок символизма. Идет певец по дороге и поет. А женский голос следует за ним, прячется в кустарнике и подпевает».
Поэтические кружки, литературная молодежь, знакомство с Бальмонтом — все создавало подъем, когда земли под собой не чувствуешь.
Характерно стихотворенье тех лет:
«Жизнь, если ты меня настигла, Искать всегда я буду Игр и пиров, Видя, Что зелень любит буйство. Облака — измену, А ветер и вода — внезапность. И если необъятен свод небес, Пусть в сердце бабочка дрожит Божественного смеха».«Удачное воплощение», — отзывался обо мне В. Ив.
Я выходила из Б. Афанасьевского переулка с таким тугим напором радости, что будто летела над землей, ослепленная ярким блеском. Было на углу кафе-молочная, куда я не забывала заходить и полакомиться для полноты блаженства. И бежала домой на Фили через Дорогомиловскую Заставу. О, этот путь, исхоженный мною во все часы суток, во все погоды, во все времена года! Неотъемлемая часть жизни!
Его уже нет в Москве, и только некоторые уцелевшие на-именованья говорят о прошлом. Что может быть невероятней прошлого? Что может быть несбыточней прошлого?
Арбат с его прихотливыми переулочками простирался, как заповедник московской интеллигенции. Сколько чтимых имен знали мы здесь: Бальмонт, В. И. Чулков, Сакулин, Гершензон, Марина Цветаева, Антокольский, вахтанговцы, Бутомо-Названова [332] , Брюсов, Гунст, Тихомиров [333] , Суражевский, Домогацкий [334] . Те, кому молодежь поклонялась, у кого училась. В те годы я рисовала Москву так:
332
Ольга Николаевна Бутомо-Названова (1888–1960) — певица (меццо-сопрано).
333
Михаил Николаевич Тихомиров (1893–1965) — историк, археограф; автор фундаментальных исследований по истории древней и средневековой Руси, истории культуры, источниковедению, историографии, палеографии, археографии, архивоведению.
334
Владимир Константинович Домогацкий (1876–1939) — скульптор; создал памятник Дж. Байрону (1919), галерею портретных образов современников — В. А. Ватагина (1924), В. В. Вересаева (1929) и др.
На какой же это было планете — «неспешные улицы»? Тогдашняя улица изображалась патриархально:
«Идут пионеры — зверинец мизинцев, С дробным трепетом барабана, По черному золотом: „Элмаштрест“ Выкриком иностранной брани».(Еще не привыкли к сокращенным словам.)
«Трест. Стук копыт, Как из хобота, В ухо автомобильный гудок. Встретились три подростка На углу поздороваться розово. Застремилась в поток балерина Выхлопатывать право на „браво“. Выглядывает протокол Из кармана объёмной дамы, Стоит загорелый крестьянин, Беспомощно разводя руками».А Знаменка, теперешняя Фрунзе, с белым домиком Мониных, где я находила приют? В уступе стены при спуске к Александровскому саду помещалась большая икона Знаменской Богоматери с гирляндой разноцветных лампадок, нередко зажженных. Василий Блаженный стоял перед Знаменьем на коленях и плакал, предвидя пожары, часто бушевавшие в деревянной Москве.
То было время размноженья всякого рода студий, кружков, организаций. Голодная молодость бежала учиться танцевать и декламировать. Я ходила к Озаровской читать стихи и в балетную группу Долинской [335] . Все это было в арбатской округе, дорогой сердцу. А как попадать на Арбат с Филей? Дорогу через Дорогомиловскую Заставу помню, как вчерашний день, ее-то и хочется помянуть здесь.
Думает ли современный москвич, что это название сложилось при Алексее Михайловиче, которому дорого и мило было ездить к своей невесте Наталье Кирилловне той дорогой? [336] Арбат вел прямой линией к Смоленскому рынку, богатому всем: от драгоценного фарфора и золотых часов до валенок и кур. Нищие, воры, благородные дамы, озорная молодежь, дельцы — пестрый цвет всех рангов. Дальше — спуск к реке — Воронухина гора, где снимали комнатки провинциальные курсистки. Бородинский мост через Москву-реку, в которой тогда еще можно было купаться, вода была достаточно чиста. За ним низенькие мещанские домики, но все же городские. И вот — застава — 2 каменных строенья друг против друга, где трамвай № 4 делал полукруг и вез на Арбатскую площадь. Дальше, далеко отступающие от дороги почти сельские домочки с садиками мелких собственников. О тротуарах не было помина — естественная земля во всех ее сезонных переживаниях. Унылое, тенистое, сырое русское кладбище с тесно посаженными могилками. Его теперь не стало. Поблизости еврейское кладбище с черными плитами захороненья. Пригорок, выводящий на мостовую и мост через окружную железную дорогу. А там поле, открытое всем ветрам, вплоть до серого забора, окружавшего фабричный участок. Укрытия — никакого. Охраны — никакой. Фабричные мужчины с опаской говорили о позднем возвращении из города через заставу. А я шла, не сомневаясь.
335
Евгения Ивановна Долинская (1887–1962) — артистка балета (1905–1932), балетмейстер ГАБТа (1933–1947), преподаватель Московского хореографического училища (1926–1940).
336
Дорогомилово — название местности на западе Москвы, известное с XIII в.; происхождение связано с фамилией владельца вотчины Ивана Дорогомилова.
Фили — местность, соседствующая на востоке с Дорогомиловым, название которой произошло от реки Фильки (Хвыли). Одноименное село принадлежало князьям Мстиславским, затем — Милославским, с 1689 года — Нарышкиным. Хвылинские болота были излюбленным местом охоты Алексея Михайловича (1629–1676) — русского царя (с 1645) из династии Романовых. Наталья Кирилловна Нарышкина (1651–1694) — русская царица, вторая жена Алексея Михайловича, мать императора Петра I.
«Неженственно с твоей стороны ходить по темным дорогам», — критиковали сестры. Но что было делать? На Филях жизнь иссякла, а поезда приходили в Москву с противоположной от Арбата стороны. Опасность была, разумеется. Страшен был мост.
Бывало, кучер Трофим, в те времена, когда мы имели лошадей, подъезжая к мосту, придерживал рыжего Чародея, а потом пускал его полным ходом, и громко раздавался по настилу стук мчащихся копыт. Ведь тут-то из-за железной ограды могли выскочить разбойники, преградить путь пролетке и расправиться по-своему. Мы проносились вихрем. В годы революции машина гналась здесь за фильским священником с намерением прижать его к железной стене ограды и раздавить.
Как-то в лунную осеннюю ночь я возвращалась с урока, и за мной пошли, поднявшись с камней, три парня. Один толкнул другого мне в спину. Я удержалась на ногах и закричала на них с такой яростью, что они остановились, озадаченные, и дальше не пошли.
Как-то ко мне присоединился попутчиком солдат, очень испуганный безлюдными местами. Особенно боялся он, что из высокой ржи в поле выскочат злодеи и нападут на нас.
«Не бойтесь, — ободряла я его. — Вы идете со мной». И ему становилось легче. Я довела беднягу до жилых строений.