Чтение онлайн

– Он водит глазом и смотрит на меня. Я добью его.

– Не стоит.

– Чтобы не мучился.

– Ты же не знаешь, что для него эти минуты.

– Он же страдает.

– Как скажешь. Может, он тоже хочет пережить этот момент по-особенному.

– Может. Я уже сел в машину и поехал. Ты меня прибила. Скажи, почему он выскочил, именно когда ехал я? Разве ему не хотелось еще немного побегать, попрыгать с самочками на травке?

– Просто его время подошло к концу. Так бывает – время заканчивается, и тогда все происходит само по себе.

– Спи, я скоро приеду.

12

– Йоланта?

– М-м-м?

– Я уже на объездной возле Львова, буду минут через двадцать. Здесь туманы, ничего не видно. Я придумал хокку. Я тебе хочу прочитать его.

– М-м-м.

– Погоди-ка… «В тумане заяц на трассе, мертвый. Почему красны мои руки?»

– М-м-м… А где задний план?

– Какой задний план?

– У хокку должен быть задний план. «На голой ветке ворон сидит одиноко. Осенний вечер». Одинокий ворон – это передний план. «Осенний вечер» – задний план.

– Я спрашиваю: «Почему красны мои руки?» Это задний план. Все то, что я сделал с зайцем, вся эта ситуация – это задний план.

– Не слишком убедительно.

– Для меня убедительно. «В тумане заяц на трассе, мертвый. Почему красны мои руки?» Это произошло со мной. Понимаешь?

– Наверное.

– Нет, не понимаешь. Но это неважно. Я через десять минут буду.

13

– Алло? Это я. Открой мне дверь. Тут такие туманы… Ты не хочешь прогуляться к озеру?

14

Фигуры мужчины и женщины проникали все глубже в туман, пока не вышли к воде. Перед пробуждением он, стоя на берегу озера, спросил у себя: «Почему красны мои руки?»

А потом он проснулся, тяжело дыша, и посмотрел на руки.

1

После того случая с Майей Иван общался с ней осторожнее. Да и вообще, она много о себе воображала. Была о себе непонятно какого мнения.

Сначала, когда Майя готовила вместе с ним уроки, Ивану было интересно. Они смеялись, Иван радовался красоте округлостей под ее обтягивающим топиком, Майя рассказывала ему почерпнутые из Интернета истории про майянский календарь, эволюцию планеты и такое прочее.

Когда она ударила его по заднице, Иван понял, что Майя иногда не дружит с головой, и решил больше дела с ней не иметь.

Он начал было думать, что его жертвование собой ради того, чтобы обрести ее тело, оправданно, до тех пор, пока не появились Йоланта и Яна.

Иван увидел Яну и удивился, как он мог вообще пожелать себе нечто такое, как Майя.

Яна в первый же день пришла к нему знакомиться. Она сказала, что познакомилась с его братом в Киеве. Сначала она работала крупье в подпольном казино «Монте-Карло», а потом, когда ее задолбало смотреть на пьяные морды, пошла работать официанткой. Там она и познакомилась с Яковом. Она созналась Ивану, что у нее было чувство, будто она идет официанткой временно, чтобы понять, чем ей хочется заниматься по-настоящему. Когда она встретила Йоланту, то поняла, что дождалась этого. Она поняла, что хочет делать то, что ей больше всего нравится.

Больше всего Яне нравилось показывать красоту.

Иван воспринял это нормально, красивые груди Майи тоже привлекали его внимание и радовали. Значит, показывать красоту – благо. О\'кей.

– И ты поехала с нею к нам?

– Представляешь?

– Обалдеть.

– Ты меня пофотаешь? – спросила Яна, увидев солидный «Никон» – подарок отца на его тринадцатилетие. – Я хочу на лестнице. У вас такая классная лестница.

2

Иван фотографировал ее весь день. Ему это пришлось по вкусу. Яна была хорошей моделью.

Когда она шла по лестнице мимо витража, свет упал на нее под таким углом, что Иван увидел: все светится. На него снизошел покой, и Иван увидел в кадре, что все едино. Между Яной, этим светом и им, фотографом, – между ними не было разрывов. Иван видел, что это прекрасно.

Он увидел это своими глазами, и каждый кадр с этого момента стал оконцем туда, в красивое единое. Иван подумал, что влюбился в Яну, в красивое единое, в фотоаппарат, в то, как это происходит.

Иван знал, что сегодняшний день – самый важный в его жизни.

Сегодня он понимал: теперь все его дни станут самыми важными.

3

Первое изнасилование произошло с Яной в двенадцать. Она рассказала ему это вечером. С сестрой они, подкрасившись, пошли в парк на фестиваль.

Иван любил допоздна читать. Около часу ночи в дверь постучала Яна.

Иван пригласил ее.

Она была в своей салатной пижаме и напоминала Ивану зеленую почку чая, свежую и терпкую. Яна закурила у него в комнате, он попросил не курить, она послушалась. Она не спала и хотела общаться. Яну перло, она была в хорошем настроении.

Они заговорили о девушках. Яна непринужденно поинтересовалась его опытом, Иван честно сказал, что опыта ноль, и Яна порадовалась за него.

– «Майский вечер, парапеты. Джинсы, клипсы, сигареты. У-у-у-у-у, парапеты», – пропела она.

Трое взрослых пациков предложили поехать на спортивную базу за городом выпить пива и поесть раков. На базе парни пригрозили, что побьют их, если девушки им не дадут. Сестра отмазалась – у нее были месячные.

С сестрой после этого отношения разладились, зато наладились отношения с мужчинами. Яна сказала, что ее влекло к сильным и опытным. Она стала жить с одним взрослым пацаном приблизительно такого возраста, как те парни.

Ее сожитель имел привычку драться. Яне это нравилось, она считала это проявлением мужественности и прятала на экзаменах синяки под очками.

Когда она порвала с ним, ее снова развели на секс, на этот раз только на оральный, тоже по глупости. Яна пошла со взрослой подругой на Праздник пива, это было в девятом классе. Напившись пива, Яна ужасно захотела в туалет. Она не придумала ничего лучше, чем взбежать на третий этаж дома и справить нужду на лестничной клетке. Ее поймал пьяный малый и пригрозил, что сдаст в милицию, если она не отсосет.

4

Они пришли вдвоем покурить в отцовский кабинет. Иван вдруг задал вопрос, который ее обескуражил.

– Как я себя идентифицирую? – переспросила Яна.

Иван сменил тему, поняв, что подход брата к девушкам – не для него. Они начали обсуждать латинские названия сексуальных перверсий, где нашли богатую жилу. Иван сказал, что раньше мечтал стать сексопатологом. Кроме познаний в сексологии, Иван проявил наблюдательность и заметил, что под штанами у нее танга черного цвета.

– Ты можешь показать мне свои груди? – спросил Иван, и Яна расстегнула пижаму.

– Красивые, – сказал он. Ничего более совершенного в своей жизни он действительно еще не видел.

Яна разрешила ему коснуться их, и Ивану этого оказалось достаточно. Он запомнил это ощущение и решил сохранить его. Он предложил выкурить еще по сигарете. Яна согласилась, и Иван зачитал ей с мобильного стихи, которые писал в свободную минуту. Стихи были про жизнь, любовь и дерзание в познании. Яна в поэзии соображала, и сама прочитала наизусть пару собственных стихов.

Они докурили и разошлись спать.

5

Наступил понедельник. Утром Иван поехал на занятия, а когда вернулся, увидел, что никого нет. Все собрались в зимнем саду и слушали какую-то музыку. Иван решил не мешать и пошел на кухню взять себе что-нибудь поесть.

Он передвинул колесико станции на волну, которую слушал отец: «Радио Свобода». Радио заговорило приятным баритоном. Трансляция шла на русском. Иван решил послушать.

– Следующая, привычная нашим постоянным слушателям рубрика – «Музыкальный альманах» с Соломоном Волковым. Сегодняшний выпуск «Музыкального альманаха» мы откроем рассказом об американской премьере симфонии Шнитке. Но прежде, чем вы, Соломон, познакомите нас с этой новостью, я хочу задать более общий вопрос: какова роль Шнитке в современном репертуаре – международном и российском?

Гость программы, упомянутый Соломон Волков, начал рассказывать:

– Она очень существенна в международном репертуаре. Что касается российского, то это как бы вещь в себе в некотором смысле, и там очень многие значительные композиторы, в том числе и российские, почти не звучат. Хороший пример – творчество Мясковского, человека, который в свое время был главой московской музыкальной школы. Это одна из самых значительных фигур отечественной музыки. Практически ты не натыкаешься на произведения Мясковского в текущем репертуаре. Почему это так – загадка…

«Чушь какая-то», – подумал Иван, доставая из холодильника холодный суп и масло.

– …конечно, сочинения Шнитке звучат регулярно. Он – исполняемый автор.

– И теперь к этим сочинениям прибавилось еще одно? – спросил ведущий у Соломона Волкова, который уже нравился Ивану.

– Да. Это Девятая симфония Шнитке, которая в первый раз прозвучала в Америке, и интерес к этому опусу был огромный. Вообще, очень любопытная история. Произведение прозвучало в новой реконструкции. Тут уже двойная загадка…

Слушая вполуха Соломона Волкова, Иван разогрел себе поесть. Все-таки Йоланта готовила лучше, чем Майя.

– Тем не менее вдова поведала нам сравнительно недавно, что сам Альфред Гарриевич услышал запись этой московской премьеры и этим звучанием остался недоволен. Она обратилась к композитору Николаю Корндорфу, как близкому по духу творчеству Шнитке, с тем, чтобы он сделал новую редакцию. Тут я должен сказать, что над симфонией номер девять висит некая мистическая туча. Номер девять – это симфония Бетховена, самая знаменитая его симфония, которая как бы возвышается, как скала, в симфоническом жанре. И так сложилось, что с композиторами, которые подходят к написанию симфонии номер девять, часто что-то такое приключается.

– Проклятие Девятой симфонии.

– Да. Шенберг по этому поводу сказал, что «те, кто пишут Девятую симфонию, слишком близко подходят к потустороннему». Действительно, Малер пытался обмануть судьбу, свою Девятую симфонию он назвал «вокально-симфонический цикл» – «Песня о земле», но все равно, написав Девятую симфонию, приступил к Десятой, и тут и умер. Шостакович проблему Девятой разрешил, как ему казалось, чрезвычайно удачно. Он сделал не грандиозный памятник, монумент, а сравнительно короткую юмористическую симфонию. Но эта симфония, именно из-за того, что она не соответствовала ожиданиям, связанным с номером девять, навлекла на него гнев Сталина и последующее постановление сорок восьмого года. То есть и здесь проклятие номера девять сработало.

– Страшная, мистическая история.

– Я говорю об этом не зря. Потому что Николай Корндорф, который начал работать над новой редакцией Девятой симфонии Шнитке, внезапно умер.

– Молодым человеком.

– Да, он был здоровяком, жизнерадостным человеком. Это была мгновенная смерть. Он играл, как рассказывают, с сыном в футбол и упал мертвым. То есть мистика нарастает. Но тем не менее нашелся мужественный человек Александр Раскатов, очень сильный композитор сам по себе. Он живет сейчас во Франции, и он согласился осуществить новую редакцию симфонии Шнитке, и в этом новом качестве она и прозвучала впервые в Америке в исполнении оркестра Джулиартской школы. Что же касается вообще музыки Шнитке последнего периода, то я должен сказать, что сочинения последнего периода не принадлежат к числу его, как мне представляется, наивысших достижений. И вот примером такого позднего Шнитке является фрагмент, который мне предоставил Джулиарт – эксклюзивное право показать запись этого концерта. То, что сейчас услышат наши слушатели, – премьера. Они сами смогут вынести суждение об этой размеренно-сумрачной и обволакивающей музыке Шнитке.

Из радио зазвучала музыка, от которой тащился его брат Яков. Иван под «размеренно-сумрачную и обволакивающую» музыку Шнитке начал есть суп. Иван порадовался за отважного композитора, который снял заклятие с симфонии.

– Сегодня мы подводим итоги цикла «Музыка двадцать первого века», которым завершался каждый выпуск «Альманаха» в две тысячи десятом году. Итак, Соломон, чего мы достигли за эти двенадцать месяцев, что мы услышали?

Слушать, чего за последний год достигли и что услышали эти господа, Ивану расхотелось, и он выключил радио. Он поднялся по лестнице к себе, но взгляд его остановился на распахнутой двери той комнаты, где накануне вечером закрыли Якова.

Он зашел в помещение, все исписанное красными, синими, зелеными, черными чернилами. Знаки музыки. Да его брат – настоящий фрик, как в фильмах.

– Ого, – сказал он и вернулся через мину ту с фотоаппаратом.

Внизу гремела на полную громкость музыка. Иван понял, что может сделать фильм, и начал снимать в режиме видео.

Музыка достигла апогея, Иван наехал камерой на красное пульсирующее нечто, к которому сходились все стрелочки. Симфония обвалилась, замолчала и снова обвалилась. Наши на Луне. Маленький шаг для одного человека, гигантский шаг для всего человечества. Задний план. Вся комната. Косой северный свет. Базовая гамма – золотой и зеленый.

– Снято! – крикнул Иван в камеру и нажал «стоп».

Внизу царила тишина.

Иван тихо спустился в зимний сад посмотреть, что происходит.

1

Кто ищет Дерево, находит Землю. Кто ищет Землю, находит Воду. Кто ищет Воду, находит Огонь.

Кто ищет Металл, находит Дерево.

Кто ищет Бога, находит себя.

Кто ищет себя, находит Бога.

2

Матвей, как только проснулся, сразу же пошел в комнату, где он закрыл Якова.

– Мне нужен компьютер, – сказал Яков.

Матвей оглядел стены комнаты. Они все были исписаны маркерами.

– Хорошо, – сказал он Якову. – Иди, бери.

Яков пошел за аппаратурой, а Матвей ходил по комнате и водил рукой по узорам знаков, которые выписал за ночь его брат. Они казались ему знакомыми. Яков все-таки сделал это. Его брат это сделал.

Ему было плохо, непонятно – то ли от тяжелого сна, то ли от тяжелого рагу, которого он переел вчера.

Он подумал, что лучше съездить к врачу.

Вспомнив сон, Матвей содрогнулся и почувствовал, что непереваренный ужин просится назад.

Вышел из ванной и позвал фигуру, что дремала подле камина.

– Богус! Богус, завезите меня в больницу.

3

В больнице ему промыли желудок и сказали, что это пищевое отравление. Матвей попросил, чтобы его прокапали, и его прокапали.

Пока глюконат кальция по капельке попадал ему в вену, Матвей мысленно перебирал события сна.

Когда ему надоело лежать под капельницей, он отключил себя от системы и Богус отвез его домой.

За завтраком Матвей выпил сладкого чаю с лимоном, съел сухих хлебцев с маслом и почувствовал, что ему уже лучше.

4

Ближе к обеду Яков сказал, что готов представить вниманию публики свое творение.

Майя снесла чемоданы на веранду. Уже в сапожках, одетая в дорожные джинсы и гольф, она осталась на прослушивание.

Матвей не сводил глаз с Йоланты. У него не было слов. Ни сожаления, ни гнева. Только невысказанное чувство, которое возникает, когда видишь красоту. Ни обладать ею, ни сохранить ее, ни удержать. Достаточно того, что он ее видел сейчас.

Музыка была об этом. Матвей не хотел показаться странным, он притворился, будто в глаз попала какая-то пылинка.

5

Симфония стихла. Все, завороженные, сидели, будто ждали неизвестно чего.

Богус встал первым и зааплодировал. За ним поднялся Матвей, обнял Якова и закричал: «Твою мать, это Бетховен! Это круче, чем Бетховен! Это Моцарт! Это даже шикарнее, чем Моцарт! Это просто зашибись! Ты долбаный гений, Яков, ты это знаешь?!!»

Яков сидел тихо.

Когда эмоции присутствующих немного улеглись, Богус сказал:

– Ну что ж, маэстро. Вы выполнили свою работу. Теперь вы свободны.

– Я… свободен?..

– Да, почему бы и нет? Все счета закрыты. Вы свободны и теперь можете делать что хотите. Деньги уже сегодня будут у вас.

– Свободен… – прошептал Яков. Свет, бивший из окон веранды, стал слишком ярким. Его ослепляла белизна мира, который пробивался сквозь стекла. Яков встал, открыл окно в сад и вышел через него на воздух.

В голове было тихо, как никогда. Было слышно, как шелестит ветер ветвями в саду. Весь снег за ночь сошел.

Яков оглянулся. Люди в доме смотрели на него. Он развернулся и побежал. Его фигура все уменьшалась и уменьшалась, пока совсем не спряталась за холмом.

6

Яна и Йоланта подбросили Майю на машине на вокзал. Они выпили на прощанье кока-колы, выкурили по сигарете и посадили Майю на поезд до Киева.

Яна вечером зашла в комнату к Ивану.

– Кажется, завтра мы тоже уедем.

– Что, все?

– Ну, кажется, все. Я уеду с Йолантой. Мне с ней интересно. Она как сестра мне. Ты будешь скучать по мне?

– Я буду вспоминать о тебе.

– Я хочу, чтобы ты запомнил меня. Ты разрешишь мне?

– Я думаю, я готов. Теперь быстро становятся мужчинами. Да, я готов.

Яна осталась у него на ночь. Иван отнесся к этому со всей ответственностью и выполнил свой долг.

7

Ночью возле камина Богус сидел один. Матвей отдыхал после трудного дня. В доме было тихо.

Богус смотрел на огонь.

К нему в зимний сад тихо спустилась Йоланта.

– Милый, ты не спишь? Ты никогда не спишь…

Она села возле его ног.

– Ты иногда кажешься слишком жестоким.

– Yo soy un hombre viejo. Mis ojos se pasearon en los cascos de los conquistadores españoles [2] .

Она провела рукой по его седым волосам.

– Ты очень старый человек, милый.

Они замолчали. В камине потрескивал огонь.

– За что ты решила называть его маэстро?

– Разве ты не знаешь? Перед моими глазами отражаются тысячи миров. Во всех этих мирах живут люди, которых я знаю, но в каждом из этих миров они делают что-то другое. Например, в этом мире мы разговариваем с тобой и ты меня внимательно слушаешь, а совсем рядом я вижу миры, где ты меня насилуешь, убиваешь меня ножом и рубишь топором, где целуешь меня, где любишь, где ненавидишь меня… Я называю его маэстро совсем не потому, что он пишет какие-то там симфонии. Мне до этого нет дела. Но когда я утром приносила ему кофе, он садился возле меня и пил его во всех мирах одновременно.

– Похвально. И это все?

– Да, это все.

Они молча смотрели на огонь еще какое-то время, а потом Йоланта пошла спать.

Через полгода Майя встретила в Киеве своего мужчину. Его звали Роман, он был старше на пять лет, владел деревообрабатывающим бизнесом, в свободное время переводил с санскрита тексты тантриков. Они много путешествовали, занимались альпинизмом в Таиланде, а потом поселились под Киевом. В Киеве они открыли издательство – выпускали переводы с санскрита и пали. У них родились две дочери, Тамара и Люба.

Иван закончил школу и поступил в вуз. У него появилась девушка, на третьем курсе они поженились, а на пятом развелись, и Иван уехал в Штаты. Там он стал известным фотографом.