Чтение онлайн

Из этого мирного состояния меня вывел звук двери, открываемой где-то подо мной, в дальнем конце коридора. Значит, сиеста окончилась, дворец пробуждается. Я решила вернуться к себе - на тот случай, если кому-то вздумается принести мне чаю.

Легкие шаги по каменному полу, проблеск багрового шелка. Халида остановилась в дверях, затем оглянулась, чтобы обменяться с кем-то парой слов - человек этот все еще находился в темноте. Изящные коричневые пальцы девушки вяло перебирали позолоченный поясок, украшавший талию. Она решила избавиться от своего рабочего наряда и сейчас облачилась в пурпур, с бледно-зеленой вышивкой, и позолоченные босоножки на высоких каблуках с носками, украшенными резным персидским узором. Птичка снова распустила свои перышки, краше, чем прежде.

В данном случае - определенно для мужчины, поскольку в ответ ей из комнаты послышался голос Лесмана, который также подошел к двери. На нем была длинная шелковая арабская рубаха, расстегнутая до пояса, ноги - босые. Вид у него был такой, словно он только что проснулся.

Время для каких-либо незамедлительных действий было явно упущено, и поэтому я стояла, не шелохнувшись.

Девушка сказала еще что-то, рассмеялась, потом он привлек ее к себе и, все так же пребывая в полудреме, что-то прошептал ей в волосы.

Я резко отпрянула от окна в надежде, что, увлеченные друг другом, они не поднимут глаз и не заметят меня. Но в этот самый момент послышался звук, ставший мне уже знакомым, но в сонном безмолвии дворца показавшийся почти оглушительным, буквально пригвоздивший меня к подоконнику. Это был звук колокольчика, донесшийся из дивана принца. И вслед за ним, естественно, оглушительный лай собак.

Я не знала, что за этим последует - возможно, какая-то реакция со стороны Халиды, подобная тому испугу, который она выказала прошлой ночью; и уж конечно поспешный отклик на этот надменный вызов. Однако ничего подобного не произошло. Оба подняли головы, но не сделали ни шага, взгляд у Халиды (как мне показалось) стал чуть удивленным, она вопросительно посмотрела на Лесмана. Он что-то коротко сказал, и она снова рассмеялась. Потом послышался перемежаемый смехом поток арабской речи уже с ее стороны - теперь и он рассмеялся. Собачий лай смолк, снова воцарилась тишина. Лесман легонько оттолкнул девушку, словно говоря жестом руки и кивком головы: "Лучше тебе идти", - и она, все так же смеясь, подняла руку, чтобы откинуть со лба спутанную прядь волос, поцеловала его и ушла, впрочем, особо не спеша.

Я не сделала даже попытки пошевельнуться и лишь глядела ей вслед. И впервые за все то время, что прошло после фантастического предложения Чарльза тайком проникнуть во дворец, я всем сердцем порадовалась этой идее. Сейчас мне просто не терпелось поскорее сообщить кузену об увиденном.

На пальце Халиды красовался рубиновый перстень Хэрриет.

В этом не было никаких сомнений. Когда она подняла руку, чтобы дотронуться до волос Лесмана, свет, исходивший из невидимого мне источника у него за спиной, скользнул по драгоценному камню. А она тем временем смеялась, слыша звон колокольчика, и ушла - явно не спеша.

Я смотрела ей вслед и кусала губы. Внезапно у меня перед глазами возникла картина прошлой ночи: освещенная лампой комната; старуха, закутанная в бесчисленные одежды и упрятанная под ворохами шерсти и шелка на стоящей в углу кровати; рядом с ней Халида, постоянно бросающая в ее сторону настороженные взгляды; и Лесман у меня за спиной...

Он вернулся в комнату и захлопнул дверь.

Я решила выждать минуты три, затем осторожно спустилась по лестнице и направилась к своему гарему.

***

Поначалу я думала, что и альтернативный план Чарльза - тот самый "киношный" - также обречен на провал. Последний час, разделявший светлое время суток и сумерки - между шестью и семью, я потратила на обследование крытой галереи, располагающейся к северу от озера. Все так же делая вид, будто меня интересует исключительно наружная панорама, я переходила от окна к окну, всматриваясь в перегораживавшие их решетки и оценивая состояние оконных переборок, в которых крепились прутья. Все они казались достаточно прочными - по крайней мере, для меня, - чтобы с ними можно было что-то сделать, а единственное незарешеченное окно закрывали тяжелые ставни. В ряде мест решетки были повреждены или погнуты либо их проржавевшие края выбивались из осыпавшейся кромки камня, однако зазор между прутьями нигде не превышал пятнадцати сантиметров и лишь выломав решетку минимум на пол-окна можно было протиснуться в помещение. Подобного пролома, естественно, нигде не было, и потому сквозь могучую железную преграду сейчас могло пролезть лишь существо, не превышавшее размерами кошку или маленькую и очень юркую собачонку.

"Если же такой пролом где-то и существовал, - с горечью подумала я, едва ли не ошеломленная своим обескураживающим открытием, - то его уже успели чем-нибудь надежно прикрыть". Похоже, наш с Чарльзом оптимизм оказался явно преувеличенным. В конце концов, место это довольно уединенное, а Хэрриет слывет в здешних краях богатой женщиной. Поэтому мне представлялось вполне логичным, что, даже несмотря на всю убогость внутреннего убранства, единственное наружное заграждение находилось во вполне исправном состоянии.

К своему стыду, я простояла минут пять, уставившись на зарешеченные окна и перебирая в мозгу возможные варианты дальнейших действий, когда меня наконец посетила мысль, прекрасная в своей простоте и разительная по силе не меньше, чем та, что таилась в свалившемся на голову Ньютона яблоке. На одном из окон решетки не было. На самом крайнем. Оно было закрыто ставнями.

А ставни, запиравшиеся изнутри, могут быть изнутри и открыты.

Я побежала вдоль галереи, высматривая в надвигающихся сумерках именно это окно.

На первый взгляд оно казалось зловеще неприступным. Прочные деревянные ставни с толстенными, походившими на заклепки гвоздями были плотно подогнаны друг к другу с обеих сторон, наподобие двухстворчатых дверей, поперек наглухо прибитая толстая планка, скорее даже доска, крепко сцепляла обе половины. Однако когда я внимательно оглядела их и даже поскребла ногтем, то обнаружила, что на самом деле это отнюдь не гвозди, а шурупы, по два с каждой стороны, с большими шляпками, и я принялась думать, как мне с ними справиться. Может, среди всего того хлама, который в изобилии валяется повсюду, отыщется нечто такое, что можно пустить в дело?

Долго искать не пришлось: большинство комнат пустовали, некоторые даже были открыты и двери на них либо вообще отсутствовали, либо были распахнуты настежь, однако в третьей от угла комнате - я запомнила ее, когда буквально пробивала себе путь в поисках потерны, - располагалось нечто вроде заброшенной лавки старьевщика.

Когда-то там находилась спальня, хотя по своим стандартам она могла бы подойти лишь для самого захудалого, четырехразрядного отеля: провалившаяся кровать, сломанный стол, каждый клочок пыльного пола завален ворохами совершенно бесполезных вещей.

Я продиралась между верблюжьим седлом, старой швейной машинкой, какими-то мечами, пока не оказалась у комода, на котором, как я запомнила, рядом со стопкой запылившихся книг лежал нож для разрезания бумаги.

Это был хороший, тяжелый нож, и со своей работой он должен был справиться просто прекрасно. Я поднесла его к двери, сдула пыль и обнаружила, что это даже не нож для бумаги, а самый настоящий кинжал, с изысканно инкрустированной рукояткой и изящным стальным лезвием. Затем я кинулась к закрытому окну. Первый шуруп успел основательно проржаветь и глубоко сидел в дереве, так что через несколько минут борьбы я оставила его в покое и перешла к следующему. Этот поначалу сопротивлялся, но затем пошел легче. Я передвинулась к другому концу доски - прибита она была наискось, так что на сей раз мне пришлось действовать, привстав на цыпочки. После некоторой натуги я одолела и эту пару: и здесь первый продвигался довольно медленно, тогда как второй вышел быстро.