Чтение онлайн

Элизабет заметила, как у нее растет интерес к разговору, и потому слушала с полным вниманием, но деликатность вопроса помешала дальнейшим расспросам.

Мистер Уикхем между тем перешел к более общим темам: Меритон, окрестности, общество. Похоже было, что он весьма доволен всем, что ему до сих пор довелось увидеть, а о последнем он говорил с легкой, но очень заметной теплотой.

– Именно желание обрести постоянный круг общения, оказаться в приятном обществе, – добавил он, – было моим главным побуждением при выборе именно этого графства. Я был наслышан о том, что служба здесь почетна и приятна, и моему другу Денни не составило труда еще более заинтересовать меня своими рассказами о месте их нынешнего расположения, а также о том большом внимании и прекрасных знакомствах, которые Меритон подарил им. Общество, в котором я вращаюсь, жизненно необходимо мне. Я был человеком, надежды которого оказались обмануты, и душа моя не выносит одиночества. Мне необходимы занятие и общение. Военная служба – это не то, в чем было мое предназначение, но теперь обстоятельства сделали ее подходящим выбором. Служение вере должно было бы быть моей профессией – я был создан для церкви, и это могло бы осуществиться в прекраснейшем из приходов, если бы это было угодно джентльмену, о котором мы только что говорили.

– В самом деле?

– Именно так! Покойный мистер Дарси в своем завещании отписал мне место в лучшем приходе в своих владениях. Он был моим крестным отцом и был чрезвычайно привязан ко мне. Невозможно переоценить его доброе отношение ко мне. С присущим ему милосердием он намеревался обеспечить мое будущее и думал, что сделал это, но когда приход освободился, его отдали другому.

– Боже мой! – воскликнула Элизабет. – Но как такое возможно? Как можно было пренебречь волей отца? Почему вы не прибегли к закону, чтобы восстановить свои права?

– В завещании его воля не была выражена достаточно однозначно, и это не позволило обратиться к закону. Человек чести не мог бы усомниться в благом намерении, но мистер Дарси предпочел поставить его под сомнение, или рассматривать как необязательную рекомендацию и утверждать, что я лишился всех прав на приход вследствие моих расточительности, безрассудства и прочего – короче, всего или ничего. Какими бы ни были сомнения, закончилось все тем, что место пастыря в приходе освободилось два года назад, когда я был уже в том возрасте, который позволял мне занять его, и оно было отдано другому человеку; и не менее несомненно то, что я не могу упрекнуть себя в том, что действительно совершил нечто оправдывающее мою утрату. У меня горячий, бесхитростный характер, и я, возможно, слишком открыто высказал свое мнение о нем прямо ему в глаза. Не могу припомнить греха тяжелее. Но нет также сомнения в том, что мы очень разные люди, и что он меня ненавидит.

– Это возмутительно! Он заслуживает публичного осуждения.

– Когда-нибудь так и случится, но не я буду способствовать этому. Пока память о его отце будет жива в моем сердце, я никогда не смогу открыто бросить ему вызов или изобличить его истинное лицо.

Элизабет отдала ему должное за такие чувства и нашла, что он определенно выглядел даже более красивым, когда выражал их.

– Но что же могло быть мотивом? – задала она вопрос после паузы. – Что могло побудить его вести себя так бесчеловечно?

– Непреодолимая, глубочайшая неприязнь ко мне – неприязнь, которую я не могу не приписать, в какой-то мере, ревности. Если бы я меньше нравился покойному мистеру Дарси, его сын, возможно, относился бы ко мне лучше, но необычная привязанность отца раздражала его, подозреваю, еще в очень раннем возрасте. Его характер оказался достаточно слаб, чтобы вынести воображаемое соперничество, в котором оба мы участвовали, и то предпочтение, которое часто отдавалось мне.

– Я не подозревала, что мистер Дарси настолько нехорош, хотя он мне никогда не нравился. Я не думала о нем так плохо. Я полагала, что он презирает всех окружающих, но не допускала, что он может опуститься до столь низкой мести, такой несправедливости, такой бесчеловечности, как эта.

Однако после недолгих размышлений она продолжила: – Я помню, как однажды в Незерфилде он с гордостью говорил о неспособности прощать обиды и своем твердом характере. Характер этот, должно быть, ужасен.

– Я не полагаюсь на свое мнение в этом вопросе, – ответил Уикхем. – Вряд ли я смогу быть справедливым по отношению к нему.

Элизабет вновь задумалась и через некоторое время воскликнула:

– Так обращаться с крестником, другом, любимцем отца!

Она могла бы добавить: – К тому же молодым мужчиной, чье привлекательное лицо безусловно свидетельствует о необыкновенных добродетелях, – но она ограничилась более сдержанным, – с тем, кто, вероятно, был его товарищем с детства, связанным с ним, как это следует из ваших слов, теснейшим образом!

– Мы родились в одном округе, в одном поместье; большую часть нашей юности мы провели бок о бок. Мы были обитателями одного дома, проводившими время вместе, испытывавшими одну и ту же родительскую опеку. Мой отец начал свою жизнь в профессии, которую ваш дядя, мистер Филлипс, по-видимому, высоко ценит, но он отказался от нее, чтобы быть полезным покойному мистеру Дарси, и посвятил все свое время заботе о поместье Пемберли. Мистер Дарси очень уважал его, считал очень близким другом, пользовавшимся самым высоким доверием. Мистер Дарси часто признавался, что бесконечно обязан ему за его умелое управление поместьем, и незадолго до кончины моего отца мистер Дарси пообещал ему обеспечить мое будущее. Я убежден, что на это повлияло как чувство неоплатного долга перед ним, так и его привязанность ко мне.

– Непостижимо! – воскликнула Элизабет. – И отвратительно! Удивительно, как сама гордость нынешнего мистера Дарси не заставила его поступить справедливо по отношению к вам! Если не нашлось ничего более благородного, его гордость должна была удержать его от такого бесчестия – я не могу назвать это иначе, чем бесчестием.

– Удивительно, – ответил Уикхем, – но почти во всех его действиях заявляет о себе гордыня; и гордость часто бывает его единственным советчиком. Она, в его понимании, в большей степени добродетель, чем какое-либо иное качество. Но никто из нас не лишен слабостей, и его поведением по отношению ко мне порой управляли более сильные чувства, чем гордость.

– Может ли такая извращенная гордость, как его, когда-либо принести ему пользу?

– О, да. Она часто заставляла его быть отзывчивым и великодушным, щедро жертвовать деньги, проявлять гостеприимство, поддерживать арендаторов и помогать бедным. Фамильная и сыновняя гордость (ибо он очень гордится тем, каким был его отец) заставляли его так поступать. Не уронить честь своей семьи, не утратить славу носителя высших добродетелей или не ослабить влияние рода Пемберли – вот что движет им. В нем также есть гордость старшего брата, которая вместе с некоторой братской привязанностью к своей сестре делает его очень чутким и заботливым ее опекуном – у него репутация самого внимательного и любящего из братьев.

– Что за девушка мисс Дарси?

Он покачал головой.

– Мне хотелось бы назвать ее любезной. Мне больно отзываться дурно о членах семьи Дарси. Но она слишком похожа на своего брата – чрезмерно горда. В детстве она была ласковой и доброй, и была очень привязана ко мне; я проводил часы, развлекая ее. Но теперь она для меня не существует. Это красивая девушка лет пятнадцати-шестнадцати и, как я предполагаю, весьма образованная. После смерти отца она поселилась в Лондоне, где за ней присматривает некая дама, которая к тому же занимается ее образованием.

После нескольких попыток заговорить на другие темы и перерывов на игру Элизабет не могла не вернуться еще раз к самой первой теме:

– Меня удивляет его близость с мистером Бингли. Как может мистер Бингли, который сам по себе кажется мне добросердечным и по-настоящему любезным, дружить с подобным человеком? Что у них может быть общего? Вы знаете мистера Бингли?

– Нет, мы не знакомы.

– Это добродушный, приветливый, обаятельный человек. Он не может знать, каков на самом деле мистер Дарси.