Чтение онлайн

— Лот номер один. Кожаный саквояж с содержимым: письма, женская блуза, книга молитв на иврите, фамилия владельца — неизвестна. Стартовая цена — 600 долларов.

В зале щелкнул первый жест — поднятая табличка. Аукцион начался.

Эмми снова скользнула взглядом по программке. Где-то ближе к середине списка был нужный им лот. «Дневник. Кожаная обложка. Принадлежал женщине, эмигрировавшей из Неаполя в 1918 году. Инициалы: А.Р.»

Лукас заметил ее взгляд.

— Нам до него еще минут тридцать. — Он говорил почти беззвучно, но губы его двигались четко, как у актера на сцене. — Расслабься. Наслаждайся спектаклем.

Но Эмми не могла расслабиться. Что-то в этом вечере начинало ее беспокоить. Будто в этом винном полумраке, среди жемчуга и красных бархатов, кто-то один играл не по правилам.

Аукцион двигался своим размеренным, почти успокаивающим ритмом — щелчки табличек, сухие объявления ведущей, легкие кивки победителей, как будто они заказывали не чью-то биографию, а десерт в дорогом ресторане. Один за другим уходили чемоданы, украшения, фотографии в серебряных рамках. Некоторые лоты вызывали сдержанный ажиотаж, другие — лишь вежливый интерес.

— Лот номер девятнадцать, — объявила наконец женщина с микрофоном. — Дневник. Кожаная обложка, лента-закладка. Принадлежал женщине, эмигрировавшей из Неаполя в 1918 году. Инициалы: А.Р. Содержимое — на итальянском языке, в том числе письма, заметки, несколько набросков. Стартовая цена — 200 долларов. Шаг — пятьдесят долларов.

Эмми замерла. Лукас чуть подался вперед.

— Нам надо быть осторожными, — шепнула она. — У нас с тобой максимум тысяча двести. Я все еще хочу поесть на этой неделе. И заплатить за квартиру.

— Я могу отказаться от ужина, но не от горячей воды, — заметил Лукас с сухой усмешкой. — Хорошо, потолок — тысяча. Если перейдет — думаем. Согласна?

Эмми кивнула. Сердце у нее билось странно быстро, будто дневник уже знал, кто за ним пришел.

— Шестьсот, — неожиданно прозвучало из зала.

— Шестьсот пятьдесят, — вторил кто-то ближе к сцене.

— Семьсот, — отчеканила Эмми, подняв табличку с таким видом, будто делала это каждый день.

Щелчок. Небольшая пауза. Затем:

— Восемьсот.

Мужчина, произнесший это, сидел у дальней стены, почти в тени. Темный костюм, узкое лицо, волосы зачесаны назад, губы сжаты в одну линию. Он не выглядел азартным — скорее утомленным, будто делал это по обязанности. Взгляд его был рассеянным, как у человека, который в этой комнате телом, но не разумом.

— Восемьсот пятьдесят, — проговорил Лукас, уже без усмешки.

Мужчина не отреагировал сразу. Потом, чуть помедлив, поднял палец.

— Девятьсот.

— Девятьсот пятьдесят, — бросила Эмми. В ней что-то стронулось: смесь страха, упрямства и странной, непрошенной ревности. Это был ее лот. Ее след. Ее дневник, даже если он никогда ей не принадлежал.

Пауза.

Мужчина снова поднял палец.

— Тысяча.

В зале чуть зашумели. Уже не мелочь, особенно для не самого громкого лота.

Эмми и Лукас переглянулись.

— Ну? — спросил он одними губами.

— Тысяча пятьдесят, — выдохнула она и почувствовала, как ладони увлажнились. Это была грань, которую они не планировали переступать.

Мужчина, казалось, услышал это. Он повернулся в их сторону — впервые — и задержал на Эмми взгляд. Ни удивления, ни раздражения — только меланхолия, как у скрипача, играющего в пустом зале.

Потом он чуть качнул головой и убрал руку.

— Тысяча пятьдесят. Раз. Два. Продано.

Зал выдохнул. Эмми едва не выронила табличку.

— Он сдался, — сказал Лукас, и в голосе у него прозвучало нечто, похожее на настороженность. — И мне это совсем не нравится.

Эмми смотрела, как мужчина встает, поправляет лацкан пальто и, не глядя на сцену, уходит из зала. Будто он и не за этим пришел. Или не ради победы.

— Может, он просто не хотел платить больше, — прошептала она. Но сама в это не верила.

Потому что в том взгляде, который он бросил ей — тихом, туманном, без эмоций — было что-то похожее на... прощание.

До конца аукциона оставалось еще пятнадцать лотов, но Эмми не слышала ни одного слова. Они с Лукасом больше не участвовали в торгах — просто сидели, как студенты, досматривающие скучную лекцию ради зачета, но с чем-то важным уже в рюкзаке. Только теперь этот «рюкзак» — кожаный дневник, аккуратно завернутый в светлую хлопковую ткань, как новорожденный.

Когда наконец раздались завершающие аплодисменты, Эмми почти подскочила с места. Они спустились вниз, быстро расплатились — тысяча пятьдесят долларов, не копейкой меньше, — расписались в какой-то форме и получили сверток. Дневник лежал внутри, прохладный, плотный, с потрескавшейся обложкой цвета мокрой земли. Его запах — смесь пыли, клея и чьей-то давней жизни — будто ударил в грудь.

— Даже не верится, что он у нас, — выдохнула Эмми, бережно пряча сверток в сумку. Казалось, он греет ей бок, будто живой.

— Теперь главное — добраться домой, — пробормотал Лукас, — пока ты не начала его читать прямо на тротуаре.

Они забрали с гардероба пальто, вышли на улицу. Декабрьский вечер уже сгустился, и улица перед зданием аукциона тонула в мягком электрическом свете. Где-то гудел автобус, мимо прошла женщина в красном пальто, неся пакет с рождественскими украшениями. Все казалось обычным — слишком обычным.

— Эмми... — Лукас едва заметно дернул ее за локоть. — Не оборачивайся резко. Через дорогу. Слева.

Она замерла, сделала вид, что рассматривает витрину с книгами. В отражении — четко, как в кино — она увидела его.

Мужчина в темном пальто стоял прямо напротив, на противоположной стороне улицы. Не прятался, не делал вид, что куда-то идет. Просто стоял, глядя на здание аукциона — или на них. Под его ногами растекалась тонкая лужа, отражая фонарь, но сам он казался странно… сухим, будто дождь обходил его стороной.

Он не двигался. Даже руки не опустил. Как будто знал, что они его увидят.

— Может, совпадение, — прошептала Эмми. Слишком быстро.

— Или он ждет, пока мы уйдем. — Лукас медленно развернулся, прикрывая ее собой, как щитом. — Нам лучше уходить. Не в метро. Возьмем такси.

— Домой?

— В какое-нибудь людное кафе для начала. Пока не убедимся, что он не идет за нами.

Эмми кивнула, пальцы нащупали в сумке тканевый сверток, как будто проверяя — все ли еще здесь. И в этот момент она поняла, что делает это не из страха потерять вещь.