Чтение онлайн

Анжела медленно кивнула. Впервые за долгое время это звучало как план, а не просто мечта на фоне реальности.

— Мы назовем его как раньше, или...

— «Бар Россо». И пусть каждый, кто туда войдет, знает — имя твоего мужа забывать никто не собирается.Он подошел ближе, поднимая с пола старую вывеску.— Мы починим это место. Я приведу людей. У тебя есть связи с поставщиками. Найдем музыкантов. Девушек на смену. И ты… — он посмотрел на нее, — ты станешь лицом этого бара. Хозяйкой.

Анжела тихо выдохнула. Она не чувствовала себя хозяйкой ни в чем — кроме, может быть, в собственной скорби. Но, быть может, именно время сделать шаг вперед.

— А ты? — спросила она. — Какую роль ты видишь для себя?

Он улыбнулся.— Я? Я буду тем, кто следит, чтобы никто не забывал, кто в этом городе все еще держит слово. Россо и Карезе. Я буду тенью твоей семьи.

Анжела отвернулась к окну. За стеклом сияло почти летнее солнце.

— Тогда начнем с полов — они в ужасном состоянии, — в конце концов выдавила она.

— Я возьму молоток, ты — список. Договорились?

Она кивнула. И впервые за многие недели уголки ее губ чуть дрогнули — не в улыбке, нет. В обещании.

Нью-Йорк, Малберри-стрит, Бар Россо. Июль 1923 года

В баре было жарко, пахло потом, свежей краской и чем-то еще — надеждой, может быть. Деревянные балки, которые еще весной были прогнившими, теперь сияли новым лаком. Пол скрипел под ногами — еще не совсем готов, но уже живой. Как и они оба.

— Нет, нет, эту люстру вешать не будем. Она — как из салуна в Аризоне, — Анжела нахмурилась, указывая пальцем на громоздкую бронзовую конструкцию, которую двое рабочих как раз пытались прикрепить к потолку.

— Она старая, а значит — в моде, — хмыкнул Данте, держа в руках схему освещения. — Ар-деко, все как ты хотела. Только немного… по-карезовски.

— По-карезовски — это значит «громко, тяжело и с золотыми зубами»?

Он рассмеялся и подошел ближе, чтобы заглянуть ей через плечо на список материалов.

— Ты слишком умна, Россо. Иногда я скучаю по той Анжеле, что в первый день молчала на три головы ниже меня и смотрела так, будто я враг человечества.

Она бросила на него взгляд через плечо:

— Только не на три головы, а на одну. И не молчала, а прикидывала, как бы тебя вышвырнуть отсюда.

Он сделал вид, что глубоко оскорблен:— А теперь мы делим краску и кофе вообще-то.

— И счет на зарплаты. У тебя все еще руки липнут к деньгам?

— Только к твоим, — подмигнул он и скрылся в подсобке.

В тот день они обедали прямо на полу — на перевернутых ящиках из-под вина, среди инструментов и пустых жестяных банок.

— Я подумала, — начала Анжела, обтирая пальцы от масла об подол рабочей юбки, — а давай сделаем в углу маленькую сцену. Безо всяких «звезд», просто живая музыка. Скрипка, саксофон. Честно.

— Не для клиентов, а для себя? — уточнил он.

— Да. Чтобы по вечерам здесь звучало что-то, кроме денег и власти.

Он задумался.

— Тогда мы еще и танцплощадку сделаем. Пусть девушки в шелках приходят не только пить и смеяться, но и танцевать. Здесь. Под нашими люстрами.

Она улыбнулась. Сначала уголком губ, потом шире.

— Тогда люстры — только по-россовски. Стильно. Сдержанно.

— С намеком на золото, — не удержался Данте.

— С намеком на утонченность, — парировала Анжела.

Он посмотрел на нее. Пот с ее висков стекал вниз, волосы прилипли к шее, но в этом свете она была красивее всех женщин, что он знал. Потому что эта женщина поднимала из руин не только здание, но и себя.

Он не сказал этого вслух.

Вместо этого он просто взял кисть и протянул ее Анжеле.

— Пойдем. Там осталась половина стены. Если мы ее закончим до вечера — я куплю тебе мороженое. Или шампанское. Что больше подойдет под твой новый стиль.

Анжела взяла кисть, но взгляд ее стал серьезным.

— А если я хочу и то, и другое?

— Тогда мы работаем до полуночи.

Они рассмеялись и пошли к стене, которую нужно было закрасить. Где-то с улицы доносился гудок корабля и запах нагретого асфальта. А внутри все уже становилось новым.

Нью-Йорк, Малберри-стрит, Бар Россо. Сентябрь 1923 года, накануне открытия

Витрина сияла ровно так, как хотелось Анжеле. Свет мягко лился сквозь занавески цвета слоновой кости, отражаясь в бутылках на полке и в зеркале за стойкой. Бар был готов. Безупречен. И пуст. Вход в него отлично маскировался, но все же удалось оставить пару окон, выходящих во внутренний двор, и пропускающих в помещение достаточно света.

— Все как в журнале, — пробормотал Данте, держа в руках бокал с вином. — Или даже лучше.

— Лучше, — согласилась Анжела, — потому что сделано нами.

Она стояла у стены, оглядывая бар, словно пытаясь в последний раз убедиться, что все на месте. Фонограф тихо играл в углу — старую пластинку с медленным джазом. За окнами — прохладный сентябрьский вечер, улица замирала, как перед чем-то важным.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — я думала, что не доживу до этого момента. До света, до тепла, до… начала. Все так долго было про конец.

Данте подошел ближе, но не слишком.— Я тоже. Но, видимо, конец — это просто передышка.

Она повернулась к нему, и между ними снова возникла та самая тишина — не неудобная, а будто настойчивая. Как тень от света.

— Хочешь танцевать? — спросил он. Вино все еще оставалось в руке, но голос уже стал серьезный.

Анжела удивленно вскинула брови.

— Мы на работе.

— Мы уже не работаем. Завтра будет суматоха. Сегодня — только музыка, я и ты. Ну?

Она поставила свой бокал на стойку.— Я не помню, когда в последний раз танцевала. Наверное, с Альдо. Сразу после войны...

— Тогда я буду очень осторожен, — прошептал он.

Он взял ее за руку, неуверенно, как будто просил больше, чем просто танец. И они заскользили по еще чистому полу, между столами, под слабый шорох иглы на пластинке. Медленно. Неуверенно. Почти не касаясь.

Анжела не смотрела ему в глаза. Смотрела на лампы, на их отражения, на бар, который стал домом.

— Данте, — начала она.

— Я не жду от тебя ничего, — перебил он тихо. — Ни любви, ни прощения. Только этот вечер. Этого достаточно.