Чтение онлайн

— Понимаю, достопочтенная. Но… насколько я знаю, амазонки надевали шлем на распущенные волосы. Так может…

Элиссар рассмеялась.

— Распущенные? Нет, нет! Никто не догадается, что это должно означать. К тому же у меня такие длинные волосы. Мы, карфагенянки, ведь холим волосы с самого детства.

— Истинно так, достопочтенная, — с убеждением кивнула Кериза. — У женщины должны быть длинные и густые волосы.

Она могла говорить так, потому что у самой был тяжелый, тугой узел, низко спущенный на затылок.

Рабыня внесла маленький треножник, на котором, на раскаленных древесных углях, стоял сосуд с кипящей водой. Амимона приготовила благовония и косметику, после чего по знаку госпожи вышла, опустив за собой занавесь. Элиссар не любила свидетелей, когда предавалась косметическим процедурам.

Укладка волос длилась долго, ибо их густота затрудняла работу, тем более что карфагенские дамы уделяли огромное внимание своим прическам, и неудачная укладка могла надолго их осмеять. И хотя Элиссар была выше обычных женских слабостей, в том, что касалось волос, она следовала обычаям наравне с другими.

Великолепные зеркала из полированной бронзы и ручные, поменьше — из серебра — поглотили все внимание обеих женщин, и они даже не заметили, как поднялась одна из занавесей, хотя рабыня не объявляла о госте. Когда тот кашлянул, Кериза, смутившись, низко поклонилась и поспешно принялась собирать свои принадлежности. Гасдрубал-шалишим, муж Элиссар, приближался с лицом мрачным и внушающим страх.

Но Элиссар остановила ее спокойным жестом.

— Останься и закончи свою работу, милая. Ты не помешаешь, а если прервешь сейчас, придется начинать все сначала.

К мужу она обратилась по-гречески. Ей и в голову не пришло, что Кериза тоже может неплохо знать этот язык.

Кериза поняла, что госпожа не хочет, чтобы она понимала разговор; сперва хотела было подать голос и предупредить, что знает язык, но робость, усиленная присутствием сурового военачальника, не дала ей вымолвить ни слова. Она поспешно продолжала работать, покраснев и так смутившись, что поначалу почти не понимала, что говорил Гасдрубал.

А тот мерил шагами изукрашенную туалетную комнату жены, оживленно жестикулируя; он выплевывал слова, словно они жгли ему гортань или были омерзительны.

— Стыд и позор! Абибаал спит после пира, и никто из слуг не смеет его будить! Даже по моему приказу! Мой тезка суффет, да, он принял меня, как всегда вежливо, даже слишком вежливо, но он просто не желает верить моим предостережениям. Требует доказательств. Где я их возьму? Тот беглец из племени византов едва приволокся, израненный, и скончался, не успев поведать мне все. Но Санум и Пеор слышали, и я поклялся на их именах. Ничего не помогло. Собрались геронты: Бодмелькарт, Гимилькар, Эшмуназар, Астарим, Бомилькар, сам Сихарб, чей голос значит едва ли не больше, чем голос всего Совета, — и ничего! Они требуют доказательств! Гимилькар, как всегда настроенный против меня, осмелился даже обвинить меня в том, что мы, военачальники, намеренно бьем тревогу, лишь бы выбить побольше золота на войско. «Маханат! У вас только маханат на уме! А сколько это уже стоит! Ай, сколько это стоит!» — вот и все, что он умел скулить. Сихарб с важным видом объяснял, что сейчас ведь мир, а мир охраняет Рим. Ты же знаешь его, когда он говорит «Рим», то прямо чмокает от восторга. Я добился лишь того, что наглец Астарим ткнул меня носом: в грозный час место вождя — при армии, а не в Карфагене!

Он оборвал речь, пнул подвернувшийся под ногу табурет и с минуту тяжело дышал.

— А ты и вправду мог уехать? — тихо спросила Элиссар.

— Конечно! Там Карталон, войска на сильных позициях… Но подумай сама: мы прикрываем долину Баграда, ведь это прямая дорога из Цирты в город. Прикрываем Табраку, Тигник, Цухару, а остальное? Чем защищать такую длинную границу? Пусть Зебуб не слышит моих слов, но кто знает, не нападают ли уже сегодня нумидийцы на Тене, Ахоллу и другие города на нашем побережье! А если нападут, то и захватят, потому что гарнизоны там слабые и ничтожные.

Кериза не смогла сдержать испуганной дрожи и невольно дернула Элиссар за волосы. Но госпожа, поглощенная словами мужа, даже не заметила этого.

— Но… но это ужасно! Нужно что-то предпринять, что-то делать…

— Что я могу сделать? Я требовал клинабаров — мне отказали без колебаний. Они дают мне флот. Эту горстку старых бирем! Я лишь пошлю их экипажи на верную смерть! Они обещают дать значительные суммы и разрешение на вербовку новых наемников. Но на это должна согласиться герусия, а Бодмелькарт тут же отметил, что потребует, чтобы решение подтвердил Совет Ста Четырех. Астарим же кричал, что и этого мало, что нужно решение народа. Ты ведь понимаешь, сколько на это уйдет времени и сколь сомнительны могут быть результаты. В обоих Советах заседают сторонники Абибаала или Гасдрубала-суффета, то есть подкупленные либо Масиниссой, либо Римом. Никто не может предсказать, сколько в данный момент будет на чьей стороне, куда брошено больше золота.

— Не обижаешь ли ты, дорогой, этих людей, подозревая их в подкупе? Ведь есть — и их много — те, кто искренне верит, что лишь опора на одного из сильных соседей спасет нас.

— Опора! Угодничество! Отказ от самостоятельности! Низменная трусость и маловерие! Это опаснее, чем явная измена. Такой, как Сихарб, не убедит своими доводами ни одного честного человека, ибо всякому известно, что он на жалованье у римлян. И таких большинство в Советах, среди высших жрецов, среди всех, кто что-то значит в этом городе. О, конечно, есть и те, кто бескорыстно верит в правоту своих взглядов. Подчиниться, и тогда могучий покровитель защитит от другого, за покорность позволит богатеть дальше. Только это их и волнует! О, слепцы!

Он осекся и неожиданно хрипло рассмеялся.

— Счастье в несчастье! Слабость подлости! Боги дали нам двух врагов, и стенания этих жалких трусов разделились. Будь у нас один враг, они бы уже сдались, и от Карфагена не осталось бы и следа. Теперь одни тянут вправо, другие — влево, но Карфаген еще стоит на своем месте.

— Как долго? — тихо спросила Элиссар.

— Не знаю, — ответил Гасдрубал. — Богатство растет, это правда. Но это может лишь раззадорить того или иного соседа. Слабенькая защита — одно лишь богатство! Народ… Я не вижу перемен. Каким он был при Ганнибале, таким и остался. Ленивый и к бою негодный. Ропщет и жалуется, но на деле ему хорошо, и он не хочет рисковать. Налогов не платит, живет в достатке, для него устраивают игры, торжества, пышные праздники… Ему кажется, что он правит, потому что его спрашивают на собраниях, он по-прежнему презирает ремесло воина, слушает жрецов, дает вести себя ловким крикунам и мечтает о рабах и богатстве. Нет, Элиссар, ценные, предприимчивые единицы из народа давно уже выбились в люди! Ведь наши величайшие роды выросли из простых моряков или купцов! Ныне народ — это лишь тихая, мутная вода. Болото, скорее, из которого уже ничего не растет.

— А ты не ошибаешься? Разве можно быть уверенным, что в народе нет ни храбрецов, ни мудрецов? Может, им просто труднее сегодня пробиться, заявить о себе…

— Это лишь доказывает их слабость. Истинный побег пальмы пробьет и заскорузлую грязь. Ох, я знаю, есть среди мудрейших те, кто верит в народ! Кто ждет от него какой-то чудесной силы, порыва, спасения для государства… Ты и сама, дорогая моя, так считаешь. Но прости, для меня это все равно что строить огромную крепость на песке. С верой, что этот песок чудом превратится в монолитную скалу. А он может лишь поддаться порывам самума и погрести под собой все. Возведенное на нем строение обречено рухнуть.

— Я глубоко верю, что ты ошибаешься. И пусть Танит пошлет нам испытание, чтобы эти скрытые силы смогли проявиться.

— Лишь бы испытание не было слишком тяжким. Давай о другом. Так ты пойдешь на этот большой прием к Сихарбу? Это необходимо. Я немедля отправляюсь к армии, а ты иди, ты ведь знаешь, что и как говорить. Не выказывай ни малейшей тревоги.

— Да.

— И постарайся выведать, сколько сторонников у Абибаала. Пронумидийская партия сегодня для меня опаснее всего. Если она возьмет верх, я не получу ни единого шекеля, ни единого солдата.