Есть в Италии маленький дом,Он стоит на обрыве крутом.Каждый вечер, в двенадцать часов,Старый негр отпирает засов.И скрипит под ногами ступень,И на розы спускается тень.Из–за пары распущенных косС оборванцем подрался матрос.Оборванец был очень силен,В нем кипела, играла любовь;И вконец обессилел матрос –С горла хлынула алая кровь.Оборванец над трупом присел,Чтоб врага своего разглядеть,В нем он брата родного узнал,Оборванец босой зарыдал.Ликовала, шумела толпа,И рыдал оборванец босой,Лишь тихонько стояла она,Белокурая, с длинной косой.Оборванец лишь к ней подошелИ других он слов не нашел,Острый ножик вонзил под косой.Та упала прям в ноги нему.Ликовала, шумела толпаИ рыдал оборванец босой,Лишь тихонько лежала она,Белокурая, с длинной косой.
Задумал я Богу помолиться,Взял котомочку, пошел.А солнце за лес стало садитьсяЯ обратно перешел.Вдали завидел деревушку,В ней решился ночевать.Постучал я у крылечка:«Пусти, хозяйка, ночевать».Слышу: двери открывалисьСтарушка вышла, стала звать.Взошел в избу я, помолился,Положил сумку я на стол;Водой я с хлебом напитался,Спать ложусь на голый полСлышу: шорох тут поднялся –И зарезали меня...Мое тело схоронилиУ забора, у себя.Час полуночи пробило;В избу просится мертвец:«Ты пусти меня, старушка,Я зарезанный купец.Мои деньги обобралаИ убила ты меня;Теперь деньгами не нуждаюсь,Нуждается семья моя.Семья моя тут не малая,Жена и четверо детей.Лежу у вас тут под заборомСвиданья не видать мне с ней».
Близко города Славенска,На верху крутой горы,Знаменитый жил боярин,По прозванью Карачев.В его тереме высоком,Словно пташка в западне, Изнывает в злой неволеКрасная девица–душа.Сиротиночка ЛюбашаПригорюнившись сидит;Она плачет, слезы льются,Как поток, шумят они.А все сердцу нет отрадыИ не легче для нее.Скоро полночь, она плачет,И на ум нейдет ей сон...Вот и слышит, кто–то скачетВот он близко, это он!Подъезжает тихим шагом.В доме смирно, нет огней.Только волки завывают,Глядя на лихих коней.Разом лестницу к окошкуПодставляют молодцы...Что ж, хозяин почивает,Его слуги также спят.Один страж стоит на вышкахИ бормочет про себя.Вдруг залаяли собаки,И проснулся Карачев;Спохватился он Любаши –Ее нет, ах ты беда!Все на коней, да в погоню!Но уж поздно–нет следа.Спустя лето по малинуВ лес не ходят никогда!
Капитан, и родина его –Марсель,Он обожает ссоры, ругань, драки;Он курит трубку, пьет крепчайший ромИ любит девушку из Нагасаки.У ней следы проказы на руках,У ней татуированные знаки,И вечерами «джигу» в кабакахТанцует девушка из Нагасаки.У ней такая маленькая грудь,А губы, губы алые, как маки.Уходит капитан в далекий путь,Целует девушку из Нагасаки.И вот в жестокий шторм, когда шумит гроза,В часы такие, сидя у себя на баке,Он вспоминает карие глазаИ бредит девушкой из Нагасаки.И вот спешил он к ней, едва дыша...Он узнает, что господин во фракеОднажды, накурившись анаша,Зарезал девушку из Нагасаки.У ней такая маленькая грудь,А губы, губы алые, как маки...Уходит капитан в далекий путь,Не видя девушку из Нагасаки.
Как в одной небогатой деревнеЖили мирно два брата с отцом.Ни о чем они там не тужили,И текла иха жизнь чередом.Революция огненным пламенемПронеслася над миром грозой.За свободу и волю народаКровь лилася горячей струей.Привезли пулеметы и пушки,Тут проклятья, расстрелы и крик...Запалили огнем деревушку,И заплакал несчастный старик.Отобрали коровку, лошадку,В Красну Армию старший ушел.В руки младшему дали винтовку,Добровольцем он к белым пошел.И судьба их свела, как нарочно,Повстречались в бою первый раз.Друг на друга так долго смотрели,Не могли оторвать своих глаз.Старший молвил: «Ты белым солдатом,Твой девиз грабежи и расстрел.Не зову я тебя больше братом...»И винтовку он взял на прицел.Он курок нажимал так несмело,Младший брат тут винтовку схватил –И свершилось кровавое дело:Штык он старшему в сердце вонзил.И стоит, точно Каин–преступник,Старший брат перед ним умирал,Точно ирод, свободы отступник,Он над трупом ребенком рыдал.А над трупом склонилися лозы,Вышло солнце сраженье смотреть...Ты не лей же горячие слезы,Труп холодный теперь не согреть.
Между Москвой и Ленинградом –Там наша родина была.Отец мой был природный пахарь,А вместе с ним работал яНа нас напали злы фашисты,Село родное подожгли,Отца убили в первой схватке,А мать живьем в костре сожгли.Сестру родную в плен забрали,Она недолго там была:Три дня, три ночи пробирался,Сестру из плена выручал.А на четвертый, темной ночью,Сестру из плена я украл.С сестрой мы в лодочку садилисьИ быстро мчались по реке.Но вдруг кусты зашевелились –Раздался выстрел роковой.Злодей пустил свинцову пулю,Убил красавицу сестру.Сестра из лодочки упала,А я остался в ней один.Кругом, кругом осиротел я,Кругом остался сиротой.Я выйду на гору крутую,Село родное посмотрю:Горит, горит село родное,Горит вся родина моя.Прощайте, кустики ракиты,Прощайте, мать, отец, сестра!
ПО ЧУЙСКОМУ ТРАКТУКак по Чуйскому тракту большомуМного ездит лихих шоферов.Был там самый отчаянный шофер,Звали Коля его Снегирев Он большую трехтонную «Амо»,Как родную сестренку, любил.Чуйский тракт у монгольской границыОн на «Амо» своей изучил.Там на «Форде» работала Рая.Часто, часто над Чуей–рекой«Форд» зеленый и грузная «Амо»Друг за другом носились стрелой.Коля Раю любил всей душою;Но стеснялся об этом сказать.Как–то раз при заправке машиныОн решил ее милой назвать.Говорил он ей всю правду,Но жестокая Рая была –Посмотрела на Колю суровоИ по «Форду» рукой провела.Еще раз посмотрела сурово:«Слушай, Коля, что думала я:Когда «Амо» «Форда» перегонит,Тогда Раечка будет твоя».Как–то раз из поездки с БайкалаКоля ехал веселый домой...«Форд» зеленый, веселая РаяМимо Коли промчались стрелой.Вспомнил Коля, и сердце забилось,Вспомнил Коля ее уговор.Он нажал на педали ногою,И запел свою песню мотор.Шла дорога ухаб за ухабом,Коля тут ничего не видал;С каждым шагом все ближе и ближеГрузный «Амо» «Форда» догонял.На повороте сравнялись машины;Коля Раю в лицо увидал.Вдруг ухаб, подвернулися шины,И штурвал под рукой задрожал.Грузный «Амо» взял курс над обрывом,И с обрыва он в Чую упал.И в волнах серебристого ЧуяОн с кабиной мелькнул и пропал.И на память лихому шоферу,Тому, что страха нигде не видал,На могилу поставили фаруИ от «Амо» разбитый штурвал.И не ходит теперь уж так быстро«Форд» зеленый над Чуей–рекой,А идет так спокойно и тихо,И штурвал уж дрожит под рукой.
Среди бушующих калинСудили парня молодого,–Он был красивый сам собой,Но в жизни сделал много злого.Он попросился говорить,В чем ему не отказали,И речь его была полнаСлезами горя и печали.«Когда мне было десять лет,Я от семьи родной отбился,Я научился вороватьИ со шпаною я связался.Когда мне стало двадцать лет,Я был в кругу друзей любимых,Я был красивей всех, умней,Делил добычу вместе с ними.Однажды грабили село,Где люди тихо, мирно спали;Мы стали грабить один дом,И свет мы зажигать не стали.И вот я грабил, убивал,Все без шороха, без шума,Один попал под мой кинжал,И мое сердце всколыхнулось.Когда же спичку я зажег,О судьи, что же я увидел?!Передо мной стояла мать,В груди с кинжалом умирая.А на полу лежал отец,Моей рукой он был убитый,Холодный труп его давноЛежал и кровью был залитый.А шестилетняя сестраВ своей кроватке умирала,Она, как рыбка без воды,Свой ротик нежно открывала».Когда он кончил говорить,Зал переполнен был слезами;Народ хотел его простить,Но судьи приговор читали.Среди бушующих калинВели к расстрелу молодого,Он был красивый сам собой,Но в жизни сделал много злого.
Вот мчится поезд по уклонуГустой мурманскою тайгой,А машинисту молодомуКричит кондуктор тормозной:«Тише, тише, ради Бога,Свернуться можно под откос–Здесь неисправная дорога,Костей своих не соберешь».Но машинист на просьбу этуМахнул по воздуху рукой:«Я твердо знаю, где я еду,По чистой этой путевой!Мы на этом на уклоне,Возьмем побольше мы разгон, –Часочка два хоть сэкономим,Нам легче будет на подъем».Но вдруг толчок – летят вагоныСреди раскинутых путей.А на земле лежали трупы,Едва похожи на людей.К земле придавлен паровозом,Лежал механик молодой,Он с переломанной ногоюИ весь ошпарен кипятком.Ему хотелось в это времяСкорее дома побывать, Поцеловать малютку–дочку,Жену к груди своей прижать.А смерть жестокая такаяДля машиниста суждена...Прощай, мурманская дорога,Прощайте, дочка и жена!
Во городе во КиевеСлучилася беда:В семнадцать лет монашенкаСыночка родилаИ в три часа полуночиТопить его несла.Монашенки увидели –Рубашечка всплыла...«Не надо нам монашенку,Давай ее скуем!»Сковали мы монашенкуВ железны кандалы,Угнали мы монашенкуВ сибирские края.Не надо нам, монашенкам,Шампанско вино пить,Не нужно нам, монашенкам,Молодчиков любить.
Все васильки, васильки,Много мелькает их в поле;Помню, у самой рекиМы собирали для Оли.Оля любила реку,Ночью она не боялась,Часто по целым ночамС милым на лодке каталась.Однажды он к ней подошелИ пригласил покататься.Оля согласна была,Он ей помог собираться.Тихо все было кругом,Лодочка к берегу плыла,Тихо все было вокруг –Оле опасность грозила.Оля веночек плела,Веночек плела васильковый;Коля смотрел ей в глаза,Взгляд его был невеселый.Олю он за руку брал,В глазки глядел голубыеИ без конца целовалБледные щеки худые.Олю хотел он обнять,Оля ему заявила:«Коля мой милый, прости,Я ведь тебя не любила».«Я ли тебя не любил,Я ли тобой не гордился?След твоих ног целовал,Чуть на тебе не женился.В жизни один только разЯ пред тобой провинился...Ты торопливо ушла,Я не успел извиниться».«Коля, не мучь ты меня!Коля, зачем эти муки?Лучше закрой мне глаза,Крепче зажми мои руки».Коля вдруг вынул кинжал,Тихо над Олей склонился,Оля упала в реку,Веночек к ногам покатился.Тихо все было вокруг,Тихо, все спит и не дышит;Только морская водаОлечкин труп все колышет.Наутро пришли рыбаки,Олю нашли у залива;Надпись была на груди:«Олю любовь погубила».Ох, рыбаки, рыбаки,Зачем вы всю тайну открыли?Лучше бы Олин позорВолны морские сокрыли!Оля лежит на столе,Олечки больше не будет,Спи, мой цветок голубой,Коля тебя не забудет.Оля красива была,Русые косы вилися,Много из наших ребятЗа Олей–красоткой гналися.Коля ее полюбил,Но ревность к сопернику была,–Тот же, кто крепко любил,Того и рука погубила.Не надо так сильно любить,Не надо так сильно влюбляться.Любовь не умеет шутить,Любовь не умеет смеяться.