Чтение онлайн

–  Вы же понимаете, что найти такую фигуру очень непросто.

–  Понимаю. Но ее надо найти И начать реализацию Программы немедленно. В этом случае я смогу обеспечить научное сопровождение на высоком уровне и гарантировать эффект. Если вы будете тянуть, я ничего не смогу обеспечить. Я старый человек, мне трудно противостоять конфликтам. Буду с вами откровенным до конца, Владимир Игнатьевич: мне трудно бороться со страхом одиночества. Оно уже подступило совсем близко и обрушится на меня с катастрофической силой, если вы вынудите меня поддерживать Программу еще несколько лет без всякой надежды, что я наконец увижу, как она работает. В этом случае я не могу вам обещать, что останусь в Фонде. И вам придется договариваться с кем-нибудь другим.

На лице Владимира Игнатьевича отразилось неудовольствие, смешанное с растерянностью. Ионов фактически предъявил ему ультиматум, хотя очень мягкий и весьма завуалированный.

–  Или вы начинаете реализацию Программы в самое ближайшее время, или я теряю перспективу увидеть плоды собственной многолетней деятельности, и тогда уже ничто не удержит меня в Фонде и не заставит выполнять взятые на себя обязательства, в том числе и по сохранению конфиденциальности. Последствия разглашения вам известны, я их только что озвучил. А я человек старый, мне бояться нечего, я и так скоро умру. Решайте.

–  Я доложу о наших с вами переговорах, Евгений Леонардович Надеюсь, будет принято такое решение, которое вас устроит.

–  Я тоже надеюсь. Спасибо за чай.

Ионов поднялся и пошел к двери. Хозяин вежливо проводил его до самых ворот, пожал руку на прощание и усадил в машину. Улыбка его была напряженной. Ничего, думал профессор, позлится до утра, потом доложит кому надо. И дело сдвинется. Сколько же можно сидеть и ждать? Вчерашний разговор с Шепелем подтолкнул его к разговору сегодняшнему, и за прошедшие сутки Евгений Леонардович отчетливо понял альтернативу: или спокойная достойная старость, или одиночество наедине с нереализованной Программой. Второй вариант его совсем не устраивал.

Настя Каменская уснула в этот вечер быстро, но уже около двух часов ночи проснулась от неясной мутной тоски. Ей снился следователь Давыдов, который почему-то тряс ее за плечи и выкрикивал прямо в лицо: «Дрянной человечишка! Дрянной человечишка! Ты что, сама не видишь? Какой же ты сыщик после этого?!»

Она осторожно выбралась из постели, закуталась в теплый халат и пошла на кухню пить чай. Ну почему она такая дура? Слепая доверчивая дура!

Не было у Милены Погодиной никаких собственных денег, и никакого любовника из числа криминальных авторитетов у нее тоже не было. Она была обычной девушкой-мигранткой, без российского паспорта и без прописки. Зато деньги были у Павла Седова. И очень приличные деньги. Приличные не в смысле их происхождения, а по количеству. Сколько нынче стоит «непривлечение» к уголовной ответственности за преступления, связанные с наркотиками? Десять тысяч долларов, это московский городской тариф. В Питере столько же, в других городах - дешевле. Сцапать пацана или девчонку и быстренько позвонить родителям. Если у них есть деньги - договориться, если нет - сделать «палку» в отчетность. Даже не особо напрягаясь, то есть проворачивая по одному такому делу в месяц, можно заработать больше ста тысяч долларов за год. Вот тебе и квартира, и евроремонт, и лечение за границей, и пятизвездочные отели, и зубы для Милены в лондонской клинике. Что ей там еще делали? Кажется, ринопластику, ей муж нос перебил, сильно повредил перегородку. Родители Милены не особо задавались вопросом, откуда у Павла такие деньги, им, как и многим приезжим из бывших союзных республик, казалось, что в Москве все много зарабатывают, а порядка цен на лечение в клиниках Германии, Швейцарии и Англии они и знать не знают, поэтому отец Милы с чистым сердцем подробно рассказывал о том, как Пашенька с Милочкой ездили лечиться за границу и как Паша дал денег на то, чтобы купить им квартиру в Подмосковье, и так далее. А сам Седов прекрасно понимал, что все эти вопросы рано или поздно возникнут, поэтому сделал финт ушами: выдал следователю байку о любовнике Милены и тут же ушел в глухой запой. С пьяного да горем убитого какой спрос? Кто ему вопросы задавать будет? Кто станет проверять, откуда у Милы деньги? Ну были они - и были, какая разница, откуда.

Столько сил и времени потрачено впустую на поиски этого убитого бандита, который якобы оставил Милене деньги! Правда, польза все-таки есть, ведь Насте пришлось обратиться к Равилю, а он вывел ее на Файзулло и Хакима. Но если бы Седов не врал, все это стало бы известно куда раньше.

Теперь по крайней мере понятно, почему Сережке Зарубину не удается найти общий язык с коллегами Павла. Они прекрасно знают, каким способом он зарабатывает деньги, вполне возможно, они там все или почти все это делают, потому и не знают, что можно рассказывать оперу с Петровки, а чего нельзя. И Павел, как назло, в запое, они у него спросить не могут.

Значит, версию о спорных деньгах можно отбросить. Не было у Милены никаких связей с криминальным миром и никаких чужих денег. Остаются две версии: месть Седову и ревность Канунникова. В обоих случаях убийца - Олег Канунников, который непонятно куда скрылся. То ли сел в один из поездов, но сошел до границы, то ли уехал на машине, то ли не уехал вообще. Его ищут, но пока безрезультатно.

Завтра она пойдет вместе с участковым Дорошиным на квартиру Канунникова, посмотрит все подробно и внимательно и постарается составить хоть какое-то собственное представление об этом человеке. А потом…

Ей даже думать тошно было о том, что придется делать потом. Потому что придется ей плотно общаться с Павлом Седовым. Как себя вести? Как с ним разговаривать? Дать понять, что знает о происхождении денег и его лжи следователю? Или сказать это открытым текстом? И что дальше? Негодовать, стыдить, упрекать? Идиотизм. Можно подумать, Седов убежден, что поступает хорошо и правильно, а тетенька с Петровки вдруг откроет ему глаза на всю омерзительность того, что он делает. Делать вид, что все в порядке, все нормально, все путем? То есть тем самым признать, что она его одобряет? Или прикинуться клинической тупицей, которая ничего не понимает, не знает, что сколько стоит, и вопрос о соразмерности его официальных доходов и трат ей даже в голову не приходит?

Нет, это какой-то другой мир, другая жизнь, к которой она не приспособлена. В этом мире другие нравственные нормы, другие мерки, а она, Настя Каменская, - пережиток прошлого, который в этих нормах и мерках просто не может существовать. Ей надо уходить из розыска. Ей там не место.

Из комнаты послышалось шарканье шлепанцев. Чистяков даже в глубоком сне умудрялся обнаружить, что жены нет рядом. Он появился на кухне заспанный и взлохмаченный.

–  Ну что опять? Бессонница или мировая скорбь?

Алексей уселся за стол напротив нее, схватил Настану чашку, отхлебнул остывший чай и сморщился.

–  Господи, что за гадость ты пьешь?

–  Что ты заварил, то и пью, - огрызнулась она.

–  Так я это утром заваривал, когда мы завтракали. Сколько раз ты чайник доливала?

–  Два, - призналась Настя.
– За ужином и сейчас. И никакая это не гадость, нормальный чай.

–  Понимала бы ты в чае чего-нибудь, - проворчал он.
– Сейчас свежий заварю. Есть будешь?

–  Буду.

–  Значит, мировая скорбь, - с усмешкой сделал вывод муж.
– Когда у тебя бессонница, ты обычно голодом не страдаешь, зато много куришь. А когда скорбишь, у тебя просыпается зверский аппетит.

Это было правдой. Настя с удовольствием съела разогретые мужем котлеты, закусывая их маринованными огурчиками, потом выпила свежезаваренный сладкий чай с лимоном. Алексей, как человек дисциплинированный, по ночам обычно не ел, поэтому он молча сидел и терпеливо ждал, когда страдающая супруга насытится и обретет расположение духа, способствующее светской беседе.