Чтение онлайн

Она что-то делала с моими волосами, укладывала их, потом решила меня накрасить — «обязательно с красной помадой, родная» — и даже распотрошила пакеты с купленной вчера одеждой, без конца тараторя, что к парню нужно ехать красивой, даже если ты едешь к нему в больницу. Заверив меня, что в своем естественном виде я не вызову доверия врачей, сестра заставила меня надеть ее парадные черные джинсы, напялила на меня какой-то шелковый топ и силой впихнула в красные замшевые лодочки, своим цветом так напоминающие кровь.

На пороге больницы я нервно переминалась с ноги на ногу, прямо как перед кабинетом английского, не зная, что меня ждет за дверью, и топталась бы в такой нерешительности еще долго, если бы подруга не протащила меня за руку в холл. Взглянув на нее, я поняла, что в таком виде и с ее настроем перед нами точно будут открыты все двери, но прямо перед лестницей нас окликнула дежурная. Выдавив из себя нужные фамилию, имя, отчество и год рождения, я с надеждой посмотрела на медсестру, но та сухо заявила, что к больным пускают только ближайших родственников: родителей, детей, супругов. Конечно же, я не входила ни в одну из этих категорий, но Талина с завидным упорством продолжала доказывать медсестре, что я невеста — какая из меня, к черту, невеста? — Жилинского Константина Леонидовича, и что мне жизненно необходимо попасть к нему.

В самый разгар спора подруга аккуратно пихнула меня в бок и стала потихоньку подталкивать к себе за спину. Поняв ее намеки, я спешно ретировалась на лестницу, моля все высшие силы о том, чтобы дежурная не заметила мое исчезновение так скоро. Кажется, она упоминала, что Костя в реанимации, хотя я и сама могла бы догадаться: ночью я пересматривала повтор новостей, видела кадры с места аварии, и вряд ли после такого Костю поместили бы в обычную палату.

Пробраться на нужный этаж реанимации мне удалось незамеченной, но через пару метров от лестницы меня окликнули. Я замерла, глупо надеясь, что пока я не двигаюсь — меня не видно, как в старой детской игре. Нет, бояться глупо. Собрав всю волю в кулак, я развернулась: меня звала медсестра. Пришлось уже мне самой повторять, к кому я направляюсь, и для убедительности мне не помешало бы знать палату, но я надеялась найти ее по ходу дела. Добавила, что дежурная меня пропустила, но застукавшая меня медсестра только принялась объяснять, что в палату реанимации всё равно нельзя пройти, однако, заметив, видимо, мое состояние, шепнула, что нужный мне человек в коме, и о моем визите не узнает даже если я и правда зайду к нему.

Плохо соображая, что делаю, я открыла сумочку — ее мне тоже впихнула Таля — и незаметно выудила из кошелька тысячу рублей. Сделав вид, что поправляю рукав бежевого жакета, аккуратно затолкала купюру в карман медсестринского халата.

— Одиннадцатая.

— Спасибо, — выдохнула я и поспешила к двери в нужным номером.

Больничная палата встретила меня режущей глаза неестественной белизной. Белые пол, потолок, стены, кровать и даже тумбочка, непонятно зачем понадобившаяся здесь. Какие-то непонятные аппараты, мониторы, трубки и заполняющий всё пространство, проникающий глубоко под кожу писк. Говорят, что определенные звуковые частоты могут воздействовать на организм, и теперь я лично в этом убедилась: частота этого писка норовила вызвать у меня рвотный рефлекс, хотя это вполне объяснимо. Не прошло и года, как я сама лежала в палате вроде этой, и наверное, мой мозг еще тогда возненавидел звуки, исходящие от медицинской техники. Я не могла найти в себе силы идти дальше, ведь еще шаг, и я увижу его. Должна ли я это видеть?

Стало настолько страшно, что я непроизвольно шагнула к больничной койке, будто кто-то со спины нарочно подтолкнул меня вперед: иначе объяснить, откуда у меня взялись силы на этот маленький, но такой важный шаг, я не могла.

От увиденного мое сердце сжалось. Так ужасно видеть любимого человека, пусть и до невозможности хренового, но любимого, без каких-либо признаков жизни, всего в непонятных трубках и бинтах. Костя был красивым даже сейчас, и если бы не вся абсурдность происходящего, я бы им залюбовалась, но так некстати появившийся комок в горле вызывал желание отвернуться где-то на уровне инстинктов.

Усилием воли я заставила себя смотреть; это бы всё равно ничего не изменило, но что-то подсказывало, что я просто должна быть рядом. Говорят, что состояние комы еще не изучено, что человек может слышать голоса и чувствовать прикосновения, но я сама была в такой же ситуации, что и парень, лежавший в палате, и могла авторитетно заявить, что говорят херню: за те свои три дня я не услышала и не почувствовала абсолютно ничего, разве что память отшибло напрочь, но и то из-за ЧМТ.

Я и правда ничего не чувствовала тогда — что бы ни говорили врачи и ученые — просто открыла глаза в следующий миг после аварии, а оказалась в жуткой белой пищащей палате, среди мониторов, бинтов и трубок, точно так же, как и Костя сейчас. Вот только он еще не очнулся, и неизвестно, когда наступит этот момент.

За спиной послышались размеренные мужские шаги, и даже не оборачиваясь, я предположила, что в палату зашел врач, потому что только они могут так ровно и спокойно ходить по отделению в часы обхода. Мне было даже всё равно, что сейчас он вытурит меня отсюда к чертовой матери, после увиденного сил на другие переживания уже не осталось. Но врач — а это был именно он — тихим ровным голосом произнес:

— Нам очень жаль, но шансов практически нет. Состояние очень тяжелое, и боюсь, нет смысла держать его у аппаратов и тратить деньги на лечение, которое вряд ли будет иметь смысл.

— Что вы такое говорите? — отчего-то севшим голосом спросила я.

Мужчина вздохнул, как обычно вздыхают, собираясь сообщить плохие новости. Я это знаю очень хорошо: точно такой же вздох предшествовал словам о гибели родителей.

— В кому впадают по разным причинам и на разные промежутки времени. Эта область до конца не изучена, и всё очень индивидуально. В некоторых случаях мы можем делать прогнозы: обычно так происходит, когда больного получается относительно быстро вывести из критического состояния.

— И что же тогда не так?

— В вашем случае даже сам бог, наверное, не решился бы дать точный ответ. Случай и правда очень тяжелый. Отец Константина провел здесь весь вчерашний день, и по его настоятельным просьбам я попытался сделать более определенные выводы, — врач снова вздохнул и скрепил пальцы в замок на животе. — Пока что медицина бессильна, и остается лишь ждать и надеяться только на то, как организм перенесет все травмы.

— Сколько?

— Что вы имеете в виду?

Я повторила вопрос:

— Сколько ждать?

— Может быть, месяц или несколько. Может быть, год или два, может, пять, а может… — он запнулся, — можно ждать и до бесконечности. Повторюсь, в данном случае вряд ли целесообразно поддерживать жизнь, это вполне может растянуться на очень долгие годы. Потом человек очнется овощем, если конечно очнется, ему нужно будет заново учиться говорить, ходить, — в общем, совершать даже самые базовые действия, но никаких гарантий, что он вообще сможет это делать.

Нет, не больно. Сил нет даже на это.

— И зачем вы мне это говорите?

— Понимаете, его отец, он… Очень переживает, и не захотел даже слушать меня, может быть, хоть вы сможете на него как-то повлиять. Вы ведь должны меня понять, вы молодая, красивая, а ожидание может растянуться на много лет вперед. Вы ведь и сами не захотите потратить свою молодость на это. Его лучше отключить от аппаратов, так будет лучше… для всех.

От услышанного мной только что дрожь электрическим разрядом пробежала по телу. Меня захлестывала ярость, и хотелось накричать на этого мужчину в тошнотно-бирюзовом костюме и до невозможности белом халате, сливающемся с цветом стен, который корчил из себя сочувствие только потому, что это, наверное, входит в его работу. Для него человек — лишь имя и диагноз, он не знает, не понимает, что за историей болезни кроется настоящий, живой человек. Но кричать было нельзя, плакать — наверное, тоже, и в который раз за сегодня я, уверенная в том, что ни за что не смогу, сдержала подступающую истерику.