Чтение онлайн

Раз, два, три — звон бокалов. Четыре, пять, шесть — задумчивые серо-голубые глаза находят зеленые, живые, словно горящие огнем. Семь, восемь, девять — легкая улыбка алых от помады губ и прямой изумрудный взгляд. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Александр Грейсон потерял голову, крепко и не исключено, что навсегда: все теряли. Наступил тысяча девятьсот девяносто четвертый.

На этом наблюдательские способности Игоря брали перерыв: в конце концов, он и сам был здесь с женой, хотя в последнее время они ссорились всё чаще: Инне категорически не нравился Снегиревский бизнес, да и бизнес в целом, и порой она просто требовала, чтобы муж вернулся в науку.

Зато от Лены тоже не ускользнуло, как быстро и в то же время грациозно Анастасия перемещалась по залу, стоило только Владимиру замаячить на горизонте. Как только проницательная старшая сестра заметила, что младшая и вовсе покинула помещение, а вслед за ней направился и Елисеев, она услала какого-то очень уважаемого кавалера за шампанским, враз забыв про попытки его закадрить, и рванула за Настей, не забывая при этом держать осанку и приветливо улыбаться всем вокруг.

Плодом ее стараний стал подслушанный разговор, и Лена, от волнения забыв про манеры, с детства прививаемые отцом, закусила кулак, чтобы случайно себя не выдать: невозможно было молчать, узнав такой секрет. Владимир, подопечный, а впоследствии и просто компаньон отца, друг их семьи, был без ума от Насти. Этого следовало ожидать, наверное: вокруг младшей Снегиревой мужчины укладывались штабелями — но Елисеев никак не проявлял себя публично, не совершал безумных подвигов и даже не горланил серенады под окном. Ведерные букеты он приносил не только Насте, но и самой Лене, и даже маме, поэтому их глупо было расценивать как нечто большее, чем дружеский знак внимания: цветы в этом случае были скорее символом уважения или хотя бы просто вежливости, чем выражением чувств в женщине.

— Анастасия, — шептал Елисеев. — Что я делаю не так?

— Владимир Семенович, — подчеркнуто холодный женский голос, — давайте закончим уже наконец этот бессмысленный диалог. Я не первый раз повторяю: я вас не люблю.

— Да ты вообще хоть кого-нибудь способна любить? — Елисеев едва не срывается на крик, и Лене даже становится его жаль, ведь она как никто другой знает: сестра никого не подпускает ближе, чем на пушечный выстрел.

— Свою семью, — тихо и уверенно отвечает Настя.

Лена видит лишь тени, но даже по ним понимает, что сестра разворачивается и собирается вернуться к гостям. Нужно срочно бежать, иначе Настя поймет, что она подслушивала. Уже покидая жилую часть дома, Лена оборачивается в последний раз, и замечает — или ей только кажется? — как одна тень сжимает руку другой.

Наверное, всё-таки показалось, ведь никакого шума не последовало. Настя возвращается в зал минутой позже Лены: старшая сестра как раз успевает сделать вид, что всегда тут была. В облике младшей ничего не поменялось: она была всё так же безупречна, разве что ненавязчиво прятала за мишурой покрасневшее запястье. Лена видит, как к Насте подходит Александр Грейсон, говорит что-то. Она немного рассеянно улыбается и шутит, театрально взмахнув рукой: вместо ин-яза ей и правда лучше было поступать во ВГИК на актерское.

Вокруг так много народу, что никто ничего не замечает. Лена завороженно смотрит за тем, как Грейсон аккуратно, практически невесомо, перехватывает руку Анастасии и внимательно смотрит на оставшиеся следы. С серьезным видом задает какой-то вопрос, ловит ее взгляд. Настя смотрит удивленно, почти что по-детски — последний раз Лена видела ее такой лет в восемь — и отвечает: шепотом, судя по губам. Разумеется, ничего не слышно, но Грейсон тут же выходит из зала. Настя устало опускается на диванчик: никто бы ничего не заподозрил, просто Лена за эти годы слишком хорошо выучила повадки сестры — и закуривает, чуть прикрыв глаза.

Грейсон вскоре возвращается и, Лена готова поклясться, ищет глазами Настю. Когда наконец находит, приближается к ней и почтительно склоняет голову. Старшая сестра незаметно подбирается поближе, но ничего не расслышать: гостей здесь не меньше тридцати, и кто-то постоянно что-то говорит, ходит по залу, перекрывая обзор.

У Игоря, проходящего мимо в поисках сына, буквально отваливается челюсть, когда откуда-то сбоку вместо привычного «Анастасия Львовна», произнесенного с гордостью и всецелым чувством собственного превосходства над собеседником, он слышит простое:

— Анастасия.

— Александр, Алекс, — обернувшись, Игорь видит, как Грейсон целует его сестре руку.

— Ну тогда я буду звать вас Саша, — младшая Снегирева улыбается и лукаво смеется глазами, и «Саша» на непонятной смеси русского и английского приглашает ее на танец.

Потом появляется и Владимир, весь какой-то помятый, без прежнего лоска, с которым он разгуливал по залу до полуночи. Игорь не слышит, о чем Елисеев говорит с их отцом, но Лев Геннадьевич с каждым словом становится всё больше похож на пресловутого царя зверей, чем на гостеприимного хозяина дома в праздничный вечер.

Во время танцев Лене приходится забыть про своего кавалера и сполна отдуваться за младшую сестру, которая всю ночь кружится в паре только с Грейсоном, не замечая, кажется, никого вокруг. Каждый танец Лена танцует с кем-то новым, ведь по правилам гостеприимства, старательно вдалбливаемых отцом в голову, нельзя никого обделить вниманием. Больше всего ее раздражает то, что на Настю ведь даже злиться по-настоящему невозможно. Украдкой наблюдая за сестрой, Лена видит, как блестит зелень ее глаз: к дьявольскому огоньку добавилось что-то новое, светлое и лучистое.

Ночь плавно перетекала в зимнее утро, и, когда гостям уже пора было разъезжаться, Александр, галантно протянув Анастасии руку, на ломаном русском спросил:

— Могу я провожать вас домой?

— Это и есть мой дом, — Лена видела, как искренне улыбается младшая сестра.

О том, что произошло той новогодней ночью, Настя призналась брату и сестре лишь спустя несколько лет, хотя из ее рассказа они узнали мало нового. Никто из семьи не удивился, когда через два дня после Рождества, девятого января, Снегиревы по решению Льва Геннадьевича и правда объединили бизнес, правда, вовсе не с Елисеевым, а с Жилинским. Более того, имя Владимира после Нового Года в доме и вовсе было под запретом. Жилинские стали бывать у Снегиревых гораздо чаще, чем раньше, Настя ликовала, а Игорь неожиданно для себя даже подружился с Леонидом и нашел с ним очень много общего.

Александр Грейсон, посетивший Москву лишь по делам, остается до самого марта, а затем, улетев обратно в Лондон, в начале апреля возвращается насовсем. Он руководит своим бизнесом на расстоянии и во многом помогает Снегиревым. Суровый Лев Геннадьевич и не думает отходить от дел, но условно делит компанию на равные части и передает своим детям: в конце концов, он ведь примерный отец и любит всех троих одинаково. Правда, с полного согласия главы семейства Грейсон вкладывает в бизнес Снегиревых значительную часть своих активов, по размерам не уступающую доле Игоря, Лены или Насти, и теперь в компании не три, а четыре одинаковые по объему доли.

Когда солнечным июньским днем Анастасия Снегирева говорит в ЗАГСе уверенное «да», никто тоже не удивляется: кажется, именно к этому всё и шло. Александр Грейсон, полгода назад покинувший родину, выглядит абсолютно счастливым, а Настя смеется и всё так же по-русски называет его Сашей.

Пока Игорь с головой ударяется в семейный бизнес, параллельно оформляя документы на развод, в январе девяносто пятого Лена выходит замуж, правда, уже на четвертом месяце беременности. Не то чтобы отец, больше всего занятый на тот момент строительством огромного семейного дома для Снегиревых и Жилинских — почти что дворца — был в восторге, но и не протестовал, хотя в итоге их брак, как он и предсказывал, не продержался и года.