Чтение онлайн

Он предлагает куда-нибудь уехать, пока всё не устаканится, но я отрицательно мотаю головой: мама почти пятнадцать лет прожила за границей, но в итоге ей это не помогло.

— Мое место здесь, — тихо, но уверенно отвечаю я.

На совещании я слушаю вполуха: хоть и пытаюсь вникать в дела, но мысли заняты сейчас совершенно другим. Дядин рассказ заставляет меня совершенно по-новому взглянуть не только на настоящее, но и на последние полгода моей жизни. Немудрено, что все так разочарованы: они ждали подобие Анастасии Снегиревой, а я оказалась совершенно не такой. Не настолько смелая, недостаточно умная, а о попадании в неловкие ситуации лучше вообще молчать; не умею очаровывать мужчин одним лишь взглядом, вместо роскошных волос до пояса — невнятное гнездо, торчащее во все стороны, как перья у птенца. Где уж мне до маминого величия.

Говорят, что она была чудовищем, но настолько прекрасным, что ее даже ненавидеть по-настоящему никто не мог. От меня, естественно, ждали того же; будь я хоть на треть такой же невероятной, как она, то быстро набрала бы влияние в семье, но на детях природа ведь отыгрывается, верно? Черт, а я, глупая, после всех летних передряг наивно считала себя кем-то вроде крутой, а на деле планка оказалась непомерно высока.

Добиться уважения будет в разы сложнее: память о моей маме слишком свежа, и меня сожрут с потрохами, если я не буду хотя бы на том же уровне, что и она, а ожидают ведь, что окажусь еще выше. Задумчиво смотрю на Костю, который, несмотря на слабость и долгое отсутствие, сосредоточен как никогда, затем перевожу взгляд на Ника: он всем своим видом излучает уверенность и знание дела, и именно в этот момент я понимаю, что в лепешку расшибусь, но больше не дам ни одного повода думать, что я недостойна быть дочерью Анастасии Снегиревой-Грейсон.

После совещания все разъезжаются кто куда: по четвергам Нику только к четвертому уроку, и он забирает с собой и Талю, чтобы та успела хотя бы на вторую половину занятий. Мой условный больничный можно продлить на сколько угодно, и, естественно, ни в какую школу я сегодня не еду. Паша, присутствовавший на собрании в качестве участника моего вызволения, собирается отвезти снова еле живого Димаса на перевязку, и даже с дядей мне поговорить не удается: он спешно уезжает, сославшись на какие-то дела. Пока зал пустеет, Костя о чем-то разговаривает с отцом, и я, попрощавшись, собираюсь оставить их наедине: в конце концов, им есть, что обсудить, — но уже возле ворот меня догоняют.

— Решила сбежать снова и бросить меня здесь? — с лукавой интонацией спрашивает Костя.

От неожиданности я поперхнулась и чуть не выронила сигарету, честно добытую у угрюмого охранника. Сделав новую затяжку, вымученно улыбаюсь.

— Ты сам-то в это веришь?

Парень отрицательно мотает головой и, доставая из кармана пачку, задает новый вопрос.

— Давно куришь?

По непонятной мне причине я отвожу глаза.

— Еще с сентября, — на вопросительный взгляд лучистых глаз поясняю: — Действительно помогает.

У Кости больше нет машины: она стала грудой обломков в середине августа, но он заимствует из гаража один из черных джипов, а я про себя удивляюсь масштабам построенной дедом империи. Вряд ли Косте вообще можно за руль — хотя бы ближайшие пару недель — но он наотрез отказывается взять водителя, как это обычно делает дядя Игорь, и всю дорогу до дома я стараюсь унять нервную дрожь.

Мы добираемся без происшествий, и я, чтобы хоть как-то отвлечься, затеваю огородные работы: вчера Таля жаловалась, что не успела выкопать позднюю картошку, а от Ника теперь помощи не дождешься. Костя, которому на данный момент тоже нечем заняться, буквально силой отбирает у меня лопату и ведро, убеждая, что сейчас сделает всё сам, и мне ничего не остается, кроме как подниматься на чердак и вытряхивать из кладовки старые папины вещи, чтобы парень переоделся в более-менее пригодную для такой работы одежду.

Я остаюсь без дела и, чтобы не скучать, решаю испечь шарлотку: не зря же мы с сестрой вчера насобирали столько яблок. Уже отвыкшая от выпечки, я путаю пропорции, и приходится спешно нарезать яблоки для второго пирога, чтобы тесто не пропадало. Когда Костя приносит в дом честно добытый урожай, я уже завариваю чай, а шарлотка остывает ровно настолько, чтобы ее можно было съесть.

— Ты помнишь мою маму? — ни с того ни с сего спрашиваю я, потягивая из любимой чашки черный байховый. Этот вопрос не давал мне покоя с самого утра, и я всё никак не решалась его задать, но когда сидишь за столом с чаем — самое время для таких разговоров.

— Если честно, не то чтобы очень хорошо, — чуть покачивая головой, отвечает блондин. — Когда наши мамы подружились, мне только исполнилось три, а когда вы уехали, мне не было еще и девяти. Детские воспоминания со временем притупляются, смешиваются, — я смотрю на Костю с необъяснимой тоской, — но что-то всё же остается, — ободряюще добавляет он, заметив нотки отчаяния в моем взгляде. — Что бы тебе ни говорили, твоя мама была чудесной женщиной, а твой дядя недолюбливал ее лишь за то, чего не было в нем самом, но что так ценил и его отец, и даже он сам, — тихо продолжает парень. — Еще тетя Настя умела видеть людей насквозь, буквально с первого взгляда, и, наверное, поэтому даже родные брат с сестрой не знали ее по-настоящему: она никому не открывалась полностью, — я слушаю, как завороженная. — Разве что моей маме, ведь они проводили вместе столько времени, что иначе никак, — парень тянется за сигаретой, и, выдохнув дым, прикрывает глаза, — и твоему отцу. Было видно, что они очень счастливы вместе, а без доверия это ведь невозможно.

Я придвигаюсь ближе и кладу голову ему на плечо. Курить хочется до невозможности, но целую сигарету я не осилю, а потому аккуратно вынимаю источник никотина из Костиных пальцев и, неспешно сделав несколько затяжек, возвращаю обратно. Говорить не хочется: только слушать приятный бархатный голос, рассказывающий про маму какую-то добрую сказку с заведомо грустным концом.

— Ты безумно на нее похожа, — парень приобнимает меня и притягивает ближе. Кажется, нам обоим в этой жизни не хватило объятий и тепла.

— Правда? — поднимаю на него глаза — такие же, как у мамы.

— Правда, — смотрит, не отрывая взгляд. Странно, но почему-то именно с ним у меня получается разговаривать и без слов.

Впереди еще полдня и потрясающее чувство, когда вокруг — куча проблем и важных дел, которые нужно сделать поскорее, но, пока нет никаких стихийных бедствий, можно хоть немного расслабиться. Я думаю о том, что было бы неплохо перебрать выкопанную Костей картошку, обрезать виноград или на худой конец хотя бы посмотреть фильм — я до сих пор не видела «Мрачные тени» с Джонни Деппом — но мысли о родителях не дают мне покоя.

Оставив парня наедине с оставшимся чаем, я направляюсь в свою комнату и достаю с верхней полки шкафа мамину шкатулку. Я ведь даже не знаю, как выглядели ее любимые драгоценности: максимум, который я видела, был старыми и чуть размытыми от времени фотографиями. Украшения едва заметно поблескивают на свету, и какое-то непонятное чувство глубоко внутри подводит меня к зеркалу.

Когда Костя заходит в комнату, я словно под гипнозом рассматриваю свое собственное отражение. Кто бы мог подумать, что благодаря обычной примерке украшений во мне проснется семейное самосознание и я смогу взглянуть на себя с совершенно другой стороны? Я буквально вижу оживленный блеск в своих глазах: у мамы такой был заметен даже на фото — и в глубине души жалею, что отрезала волосы. Если бы не этот безрассудный шаг, нас было бы почти не отличить.

— Ты… Просто вау, — слышу я.

— Челюсть с пола подбери, она тебе еще пригодится.

Помедлив, я снимаю украшения и аккуратно складываю их на место, а парень по-прежнему неподвижно стоит в дверях и смотрит так, словно весь окружающий мир сконцентрирован лишь во мне, а остального — просто не существует. Примерно так же Таля смотрит на булочки с ветчиной и сыром, а Бродяга — на пиво, к которому его летом приучил Тоха. Настолько пристальное внимание немного смущает, но в то же время так и тянет быть ближе.