Господь низвергает своих ангелов (воспоминания 1919-1965)
Шрифт:
Когда кончилась забастовка, Сирола снова предложил мне ехать в Хельсинки через Москву. В каком-то приступе легкомыслия я согласилась. Однако попасть в Москву оказалось нелегко. Ехать надо было через Польшу, а польское правительство как раз закрыло транзит. Потянулись недели ожидания. Наконец мы придумали: надо ехать морем до Кенигсберга, а оттуда поездом в Москву. Нам без труда удалось забронировать каюты на маленьком пароходе, шедшем до Пиллау, кенигсбергского порта.
Пароходик наш заходил во все порты, но мы отсиживались в каютах. На одной стоянке духовой оркестр вдруг грянул марш финской конницы времён Тридцатилетней войны [9] . Сирола, который и без того нервничал и легко терял самообладание, заволновался, решив, что его узнали. Мне это показалось так глупо, что я решила разыграть его. Я вышла на палубу посмотреть, что творится снаружи: на причале был только военный духовой оркестр. Но Сирола я сказала, что немцы прознали, что на судне находится депутат финского парламента и оркестр играет в его честь. Сирола побледнел. Незадолго до обеда пришла официантка и сообщила, что капитан приглашает нас за свой стол: нас туда проводят. Я быстро переоделась и заверила Сирола, что приглашение объясняется теми же причинами. Он ещё больше разволновался. Мы пришли в кают-компанию. Стол был накрыт на шесть персон. Официантка усадила нас, и мы стали молча ждать. Скоро в кают-компанию вошли четверо офицеров. Капитана я узнала по форме, но кто был пожилой офицер высокого ранга, севший напротив меня? По левую и по правую руку от него сели два офицера. Они низко нам поклонились. Я время от времени взглядывала на пожилого господина. Мне не раз приходилось видеть его портреты, и я его наконец узнала: это был генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, впоследствии — президент Германии [10] . Офицер справа был его адъютантом, а слева сидел личный врач. Тут я догадалась, что оркестр играл в честь Гинденбурга. Это был джентльмен старых правил, он беседовал со мной до самого Пиллау.
9
Имеется в виду война 1618—1648 гг. между габсбургским блоком (испанские и австрийские Габсбурги, католические князья Германии) и антигабсбургской коалицией (германские протестантские князья, Франция, Швеция, Дания).
10
Гинденбург Пауль фон (1847—1934) — генерал-фельдмаршал (с 1914 г.), с 1925 г. — президент Германии.
После долгого, скучного путешествия по железной дороге я прибыла в Москву в жаркий день начала лета 1922 года. Сирола телеграфировал, что приедет со мной, и меня отвезли на большую, выкрашенную жёлтой краской дачу в красивом Нескучном саду на берегу Москвы-реки. Дом до революции принадлежал богачу, а теперь в нём жили родители Троцкого [11] , у которых я и остановилась. Говорили мы по-немецки. Троцкий сам в этом доме не жил и, кажется, ни разу при мне не приезжал проведать родителей. Отец его был высокий, худой, аккуратно одетый пожилой господин, работавший адвокатом в Киеве; мать — изысканная старая госпожа. Оба рассказывали, что провели в Финляндии не одно лето, и красивая моя родина произвела на них неизгладимое впечатление. У них было немало прислуги, прекрасная кухарка, и в доме было всё, чего только можно пожелать. На даче почти каждый день бывали иностранные коммунисты, им подавали кофе, чай, пирожные. Главной темой разговоров была политика; меня удивило, что русские коммунисты там бывали редко.
11
Троцкий (Бронштейн) Лев Давыдович (1879—1940) — профессиональный революционер, в социал-демократическом движении с 1897 г., с 1917 г. — большевик, в сентябре—ноябре 1917 г. — председатель Петроградского Совета, после Октября — нарком по иностранным делам, председатель Реввоенсовета Республики, нарком по военным и морским делам. В 1919—1926 гг. — член Политбюро ЦК партии. С 1923 г. — лидер оппозиции. В 1927 г. исключён из партии и сослан. В 1929 г. выслан из пределов СССР. Основал в 1938 г. IV Интернационал. Убит сталинским агентом Р. Меркадером.
Когда я приехала в Москву, Куусинен был в Петрограде на совещании коммунистической партии Финляндии; там, по словам Сирола, различные группировки пытались прийти к согласию. Вскоре и Сирола уехал на то же совещание. Перед отъездом он поводил меня по Москве, и должна сказать, у меня создалось о столице СССР весьма нелестное впечатление — это был очень грязный город, всё в нем, казалось, было вверх дном. Мы побывали и в здании Коминтерна в Денежном переулке. В 1918 году в этом особняке помещалось германское посольство, там был убит посол граф Мирбах [12] . Я будто попала на шумный оживлённый вокзал: люди сновали туда-сюда, носили из комнаты в комнату бумаги и говорили, по меньшей мере, на двенадцати языках. Возле стрекочущих пишущих машинок ели бутерброды и готовили чай. Никогда в жизни мне ещё не приходилось видеть столько странных существ одновременно в одном и том же месте! Трудно представить, заметила я Сирола, что кто-нибудь здесь может работать. В ответ он только усмехнулся, а я про себя подумала: «И это, значит, штаб мировой революции…»
12
Мирбах Вильгельм (1871—1918) — германский дипломат, граф. С апреля 1918 г. посол в Москве при правительстве РСФСР. Убит левым эсером Я. Г. Блюмкиным, что послужило сигналом к левоэсеровскому мятежу.
В это время начали претворять в жизнь ленинскую новую экономическую политику, НЭП. При НЭПе было снова разрешено частное предпринимательство. Деревня стала поставлять голодающим горожанам продукты, время от времени они появлялись в свободной продаже. Положение немного улучшилось, правда, страшный разор, вызванный революцией и гражданской войной, поправить было нелегко.
Настало время подумать о возвращении домой. Но скоро мне стало ясно: законным путём из Советского Союза выехать почти невозможно. Чиновники на каждом шагу ставили препоны. Влиятельных друзей у меня не было. Так я и не смогла получить выездную визу.
В конце лета окончилось совещание в Петрограде, и Куусинен вернулся в Москву. Он тут же приехал ко мне. О возвращении я забыла. Теперь я знала, что приехала ради него.
Свой брак, в соответствии с советскими законами, мы оформили в районном загсе, где также регистрировались рождения и смерти. Первые годы мы с Отто жили на Тверской (ныне улица Горького), в гостинице «Люкс» (до революции — гостиница Филиппова). В гостинице жило руководство Коминтерна. Условия там были первоклассные, правда, невыносимо мешал уличный шум за окном.
Затем мы жили в Кремле, в отдельной квартире. Дом был старый, простоял две сотни лет, и, несмотря на реконструкции, в нём было сыро. Кроме того, все наши гости вынуждены были проходить контроль у ворот Кремля, это было неприятно. Поэтому, когда выпала такая возможность, мы с радостью переехали в Дом правительства на берегу Москвы-реки, наискосок от Кремля. Здание это строилось долго, с перерывами. Наша квартира находилась на одиннадцатом этаже. Расположение комнат было, правда, не вполне удобное, но для Советского Союза это было превосходное жильё, комнаты просторные, два балкона. Лифты в том доме работали безотказно, что для Москвы было поистине роскошью. Рядом с нами жила семья премьер-министра Рыкова [13] , на восьмом этаже — дочка петербургского вельможи Елена Стасова [14] , друг Ленина. Какое-то время в этом доме жили также Бухарин [15] и Радек [16] .
13
Рыков Алексей Иванович (1881—1938) — профессиональный революционер, большевик, член партии с 1898 г., член ЦК в 1905—1907, 1917—1918 и 1920—1934 гг. (кандидат в 1907—1912, 1934—1937 гг.), член Политбюро ЦК в 1922—1930 гг. В 1917 г. — нарком по внутренним делам, в 1918—1921, 1923—1924 гг. — председатель ВСНХ РСФСР (СССР). С 1921 г. — заместитель председателя СНК и СТО РСФСР. В 1924—1930 гг. — председатель СНК СССР и РСФСР, в 1931—1936 гг. — нарком связи СССР. В 1937 г. исключён из партии и арестован. Расстрелян 15 марта 1938 г. Посмертно реабилитирован.
14
Стасова Елена Дмитриевна (1873—1966) — профессиональная революционерка, большевичка, член партии с 1888 г., член ЦК в 1918—1920 гг., в 1917—1920 гг. — секретарь ЦК РКП(б), в 1921—1926 гг. работала в аппарате Коминтерна, в 1927—1937 гг. — председатель ЦК МОПР СССР, в 1935—1943 гг. — член Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна.
15
Бухарин Николай Иванович (1888—1938) — профессиональный революционер, деятель российского и международного рабочего и коммунистического движения, большевик, член партии с 1906 г., член ЦК в 1917—1934 гг. (кандидат в 1934—1937 гг.), член Политбюро ЦК в 1924—1929 гг. (кандидат с 1919 г.). В 1919—1929 гг. — член ИККИ и Президиума ИККИ, в 1926—1929 гг. — член Политсекретариата ИККИ. В 1937 г. исключён из партии и арестован. Расстрелян 15 марта 1938 г. Посмертно реабилитирован.
16
Радек (Собельсон) Карл (1885—1939) — профессиональный революционер, участник социал-демократического движения Галиции, Польши и Германии с начала XX века, член большевистской партии с 1917 г., в 1919—1924 гг. — член ЦК РКП(б), в 1920—1924 гг. — член ИККИ, в 1921—1924 гг. — член Президиума ИККИ, секретарь ИККИ в 1920 г. В 1918 г. — «левый коммунист», один из лидеров оппозиции в 1923—1927 гг. В 1927 г. исключён из ВКП(б), в 1929 г. восстановлен, в 1936 г. вновь исключён. В январе 1937 г. осуждён. Посмертно реабилитирован.
У нас была и летняя дача в Серебряном Бору, на запад от Москвы. Дом стоял в еловом лесу, в нём хорошо отдыхалось после городского шума. Отто, правда, не любил уезжать далеко от своего кабинета и на дачу ездил нехотя, но для меня она много значила.
Приехав в Москву, я скоро поняла, как безрадостна и тяжела стала жизнь народа после большевистской революции. Между уровнем жизни советской элиты и рабочего класса была пропасть, заставившая меня утратить веру в преимущества бесклассового общества.
Что же это была за советская элита, как её называли рабочие? Взять, например, нашу семью. Ежегодно мы получали от бесклассового общества новую машину, разумеется, бесплатно; мы имели квартиру, дачу, шофёра, домашнюю прислугу — тоже совершенно бесплатно. Наша экономка, Александра Прохоровна Сельдякова, не умевшая ни читать, ни писать, служила до революции кухаркой в богатых русских семьях. Когда она шла для нас за продуктами, деньги ей были не нужны: у неё было три книжечки, одна предъявлялась в государственном молочном магазине, где она «покупала» молоко, масло, яйца и сыр, другая — в государственном мясном, третья — в рыбном.
Обычная домашняя хозяйка могла купить очень мало. Все продукты были по карточкам, в ограниченной продаже. Можно было купить только 100 и лишь изредка 200 граммов масла, выстояв огромную очередь. Высокопоставленные чиновники, у которых были продуктовые книжечки, могли покупать без ограничений и всё что угодно. Ранним утром перед продуктовыми магазинами выстраивались длинные очереди, и милиционер следил за порядком. Когда из магазина выходил покупатель с двумя маленькими свёртками, милиционер впускал внутрь одного человека. А наша кухарка проходила без очереди. Она предъявляла милиционеру наши книжечки, тот кричал: «Пропустите, дайте дорогу!» Когда она выходила из магазина с тяжёлыми сумками, женщины в очереди поднимали шум. Наша экономка не вполне сознавала всю волшебную силу продовольственных книжечек. Она верила, что мы оплачиваем «покупки», в конце месяца в книжечках появлялась печать и штамп «оплачено». В действительности же мы никогда не платили ни копейки. У других чиновников Коминтерна, более низкого ранга, тоже были продовольственные книжечки, по которым они без ограничений могли покупать в государственных магазинах продукты, но свои покупки они должны были оплачивать. А за нас платило бесклассовое общество.
Но не всё золото, что блестит. У нас был шофёр по фамилии Рациевский. Во время езды он без умолку говорил. Заставить его замолчать было невозможно. Он вертел головой, на дорогу не смотрел и к тому же ездил с сумасшедшей скоростью. Отто сидел в машине, не дыша. Говорил: «Этот нас угробит», но жаловаться не хотел.
Как-то раз я ехала с шофёром одна. Он обернулся ко мне и очень серьёзно спросил, не могу ли я ему помочь. Я поинтересовалась, в чём дело.
— Да вот, товарищ Куусинен, написал я пьесу для театра. Может, прочтёте и скажете своё мнение? И ещё я попросил бы вас рекомендовать пьесу комиссии по драматургии.
— С удовольствием, — ответила я.
Он вынул из-под сиденья рукопись и протянул мне через плечо. Около двухсот скрученных в поросячье ухо страниц карандашного текста. Дома я сразу принялась читать. Вскоре пришёл Отто. Я как раз хохотала над очередным бездарным восхвалением Сталина. Отто спросил, что я читаю. Я рассказала.
— Но это страшная дрянь, невозможно читать без смеха, — сказала я.
— И что ты собираешься делать? — спросил Отто.
— Напишу в комиссию, что не стоит утруждать себя чтением этой дряни.