Чтение онлайн

Заслышав наши голоса в коридоре, Сидоровна приоткрывала дверь и гнусавила вслед:

— Знову жиденята шкандыбають.

Эта новость предназначалась для ее колченогого сына, малозаметного, но отчаянно пьющего человека.

Сидоровна досаждала несносно. Поэтому мы сосредоточили внимание на ней. Долго выбирали меру пресечения. В итоге решили замуровать Сидоровну в ее квартире живьем. Той же ночью мы развели в тарелке ложку алебастра и щедро нафаршировали им замочную скважину негодяйки. Проснулись мы в то утро от грохота, перемешанного с отборным малороссийским матом. Выйдя в коридор, мы какое-то время наблюдали, как подоспевшая помощь высаживала напрочь дерматиновую дверь. Когда все было кончено, Сидоровна опасливо высунула свою бестолковую голову, повертела ею из стороны в сторону, и запричитала в голос:

— Рятуйте, люди добрые! Вбылы мене!

С тех пор, прежде чем выползти из берлоги, она просовывала в узкую щель нос и долго принюхивалась — не грозит ли чего.

Сидоровна два дня верещала на весь дом, но доказать нашу причастность к акции возмездия не смогла. Все это время я подчеркнуто вежливо здоровался с ней на людях, а после того, как улеглись страсти, улучив момент, пообещал ей, что если она не угомонится, следующее наказание будет роковым. Старуха приняла это всерьез и на какое-то время притихла. Да и Леший, наслушавшись жалоб Сидоровны, как-то сник.

Но вскоре нарисовалась следующая жертва. Новая расправа, как, впрочем, и предыдущая, не могла повлиять на ход истории, но вписала в эту самую историю новую страницу: политический террор среди несовершеннолетних. Само собой, ей надлежало резко изменить нашу судьбу.

ДАВИД И ДОСААФ

Террор — ужасная вещь,

есть только одна вещь хуже террора:

это безропотно сносить насилия. Сергей Степняк-Кравчинский, народоволец

Заголовок этой главы вертелся вокруг «Воспоминаний террориста». Но пуще эпатажа боюсь плагиата, а заголовок такой, увы, уже занят бомбистом Борисом Савинковым, известным эсером, чья слава переживет мою.

Как в «раньшие времена» люди, недовольные порядками, становились террористами? Взять хотя бы того же Савинкова: «…У меня не было времени возвращаться на вокзал за вещами, и я, как был, без паспорта и вещей незаметно прошел в каюту второго класса… На следующий день показались маяки Вардэ. На пароход поднялись чиновники норвежской таможни… Из Вардэ… я приехал в Женеву. В Женеве я познакомился с Михаилом Рафаиловичем Гоцем… Увидев меня, он сказал:

— Вы хотите принять участие в терроре?

— Да».

Во как просто — «незаметно прошел». У него, видите ли, времени не было за паспортом смотаться. Да будь у меня шанс обзавестись паспортом или без оного добраться до Женевы, я не то что в каюту второго класса, — в брюхо лемовского курдля заховался бы. А уж о терроре и думать забыл.

Бориса Савинкова, по его собственному признанию, подтолкнула к террористической деятельности бабушка русской революции Е.К. Брешковская, с которой он познакомился в Вологде на конспиративной квартире. Моей «крестной» (и по совместительству жертвой) была тоже бабушка. Фамилию, правда, запамятовал. Мелькнула где-то в милицейских протоколах, да и сгинула. Да что мне в фамилии! Бабушка как бабушка. В ситцевом платье в цветочек, запятнанный белый халат поверх, носочки, босоножечки. Как все истинно русские бабушки, по-русски изъяснялась с трудом. Помогала себе матком. В отличие от Брешковской, бабушка законной власти не перечила, а если и мутила воду, то лишь по долгу службы. Глупая была. Попридержи она в тот день свой косный, бескостный язык — не пришлось бы нам с братом браться за оружие, и доживала бы ейный век без страха за свою грешную жизнь. Да и у меня бы на совести посветлей было.

К моменту нашего с ней многообещающего знакомства мне было 15 лет, брату — 16 (замечу, что Савинков определился по части законопослушания лишь в 23 года). По конспиративным квартирам, как Савинков, я не околачивался, поэтому встреча наша случилась на открытом воздухе, в самом центре первопрестольной, по месту бабушкиной службы и моей прописки.

Для каждого поколения заготовлен свой набор бытовых атрибутов. Оказавшись в октябре 2011 г. в здании Мосфильма, я увидел немыслимое количество реквизита ушедшей эпохи, расставленного вдоль коридоров и превращенного в музей киностудии: от целлулоидных кукол до телевизора КВН-49 с выпуклой линзой, наполненной дистиллированной водой. Здесь был даже проигрыватель «Даугава», точно такой, какой стоял в спальне родителей в 50-е годы. Телевизор покоился на грязноватой кружевной салфетке и призывал ностальгическую слезу, мужскую и скупую, но слеза все не наворачивалась. А ведь когда-то этот ящик был символом почти недосягаемого благополучия и престижа. К реквизиту моего поколения относится и одноосная тележка с сатуратором, с возвышающимися над поверхностью стеклянными цилиндрами и гордой бортовой надписью «Мосводторг». В утробу наваливали сколки льда, заливали в цилиндры золотистую крем-соду — и пожалте бриться. В жаркую погоду к тележкам с ледяной водой, бессчетно разбросанным по Москве, выстраивалась очередь, как в Большой зал консерватории. Вокруг стеклянных цилиндров с желтым и розовым сиропом вертелись назойливые осы, в тарелочке плавали медяки. Страждущая очередь переминалась с ноги на ногу. Брезгливые граждане умоляли получше мыть стаканы. Покупатели могли выбирать между газировкой с сиропом (3 коп.) и чистой (1 коп.). Чистую тетки продавали неохотно (еще одна причуда теневой экономики). Левый навар шел, надо полагать, за счет недолива крем-соды.

К моей радости, зеленая тележка появилась и на углу Пушкинской и Страстного бульвара, прямо напротив наших окон. Угол этот был не самый многолюдный в районе, но в выборе точки у газировщиц был свой резон, прозаический и никак не связанный с коммерческими соображениями. На этом углу находилась организация, из-за которой, как шутили в народе, Аллен Даллес разогнал ЦРУ. Его агенты не смогли справиться с поставленными задачами — запеленговать армянское радио, разыскать кузькину мать и установить, чем занимается комитет ДОСААФ. Комитет этой загадочной организации с ветхозаветным названием как раз и располагался на этом углу. К ДОСААФу примыкал Антифашистский комитет советских женщин. Правда, слово «антифашистский» незадолго до этого из названия удалили, но никого из членов комитета не расстреляли, как это случалось с другими антифашистскими организациями. Дальнейшие события показали, что у газировщицы были свои серьезные идейные разногласия с этим комитетом. Должно быть, потому и переименовали.

Тетка ненавидела нас с братом лютой ненавистью. Наверное, шестым чувством угадывала в нас своих Мордехаев.

— Два чистых.

Бабка не шевельнулась. Только процедила сквозь стальные фиксы:

— Чистой нету.

Я положил перед ней еще 4 коп. и повторил:

— Два чистых.

Бизнес не состоялся — слишком вызывающей была моя выходка.

— Я же сказала — чистой нету. Вы что — по-русски не понимаете? То-то — жиденята. Чистой им подавай! От чистой изжога бывает!

Стоявшие за нами уже шевелили пальцами в карманах в поиске дополнительных медяков. Но тетку несло.

— Дома будете командовать. Мамкой. Она, поди, уже «кугочку» для вас зарезала и мацы накупила, етить вашу налево.

Мы с братом молча смотрели друг на друга, удивляясь не свойственной нам сдержанности. Люди вокруг тоже нас разглядывали, но с неодобрением — очередь задерживаем. Кто-то попытался тормознуть советскую женщину — мол, будя шуметь, мамаша, пить охота и дел полно. Я пообещал газировщице пожаловаться в Мосводторг и позаботиться о том, чтобы ее лишили доходного бизнеса. Но угроза лишь раззадорила погромщицу.

— Давай, проваливай отсель, — люди пить хочут, а не на жидов любоваться. Налюбовались, поди. Гитлер вон не любовался, а душил. И правильно душил, да не успел всех-то… Вишь, опять наплодились — жизни от них нету. Чистой им подавай. Ищут, где подешевле да повыгодней. Но мы и без Гитлера с вами справимся. Вот погодите маненько — до всех доберемся, чертово племя, мать вашу ети. Сказала — проваливайте отседа в свою синагогу. — Выдохнула бабка и смачно сплюнула, угодив на свой и без того грязный халат.

Я обернулся на страждущих граждан — их выстроилось за нами уже изрядно. Никаких признаков участия в происходящем, только одна старушка ласково так:

— Идите домой, мальчики, дома напьетесь.

Самую малость не дотягивала эта добрая старушка до незамутненного образа русской женщины, на который уповала в своем неистребимом трагическом сарказме Надежда Мандельштам: «…Я рада, что моя столица — не Киев, а Москва: ведь мой родной язык — русский. И если там и здесь будут открыто резать жидов, я предпочитаю, чтобы это случилось со мной в Москве. В московской толпе всегда найдется сердобольная баба, которая попробует остановить погромщиков привычным и ласковым матом: эту не троньте, так вас и так, сукины дети. Под российский мат и умирать — то приятней». Будем считать, что нам с братом повезло.