Чтение онлайн

— Интересно… Ну, а как твои парни собираются поступить с евреями? Их же больше, чем коряков?

— Евреи — самый умный народ. Мы их уважаем. У нас для них двери открыты. Они же белые люди.

Борис незаметно подает мне знак, приглашая выйти с ним на кухню.

— Где вы подобрали это насекомое?

— Попутчик. — Смущенно пожал я плечами.

— По-пут-чик… Какое емкое, какое сказочное русское слово!

Мы вернулись в комнату. Чтобы освободить Альберта от погромщика из Торжка, я попросил его почитать стихи. И он читал.

Хмурому детству не спится в осенней постели.

Это не листья, не гроздья мигающих звезд.

Рано взрослея, мы в сказке пожить не успели.

Юность-царевну сосватал колдун-паровоз.

На прощанье я обещал Рубину подумать над его предложением.

СЕЙМЧАН

Полыхнет и окутает мир голубое сиянье,

Нам откроются мысли и планы, как наши почти,

По зеленым дорожкам сбегутся, крича, марсиане

поглазеть на приезжих сквозь розовые очки.

А. Адамов

Руководители экспедиции, как угорелые, челночили между тремя отрядами, разбросанными по Магаданской области, координировали работу, распределяли обязанности и запасы продовольствия. В результате, нашему отряду пришлось застрять на добрые две недели в Сеймчане, административном центре Среднеканского района, еще совсем недавно сплошь усеянного концлагерями и рудниками. Группа состояла из двух аспирантов-геофизиков, каждый год приклеивающихся к различным экспедициям ради экзотики и бесплатных полетов, и трех новичков-рабочих. Геофизики были одержимы желанием скорей попасть на место, чтобы всласть заняться браконьерством (охота в это время года запрещена). Они мечтали вернуться в Москву с медвежьей шкурой, на худой конец, с рогами снежного барана. Ребята были вполне профессионально экипированы — новенькие горизонталки 12 калибра и полрюкзака жаканов да картечи. Туляк Серега довольствовался скромной «белкой». Правда, вскоре он удивил нас… трофейным вальтером и получил в награду прозвище Просперо. Пятый — долговязый парубок Коля — прибыл в Сеймчан лишь в конце недели, за что и был прозван Пятницей. Его определят на вспомогательные работы, с которыми он едва справлялся. Дожидаться начальства и транспорта было невмоготу. Вот и решили не тратить время попусту и найти краткосрочную работенку. Начальник дорожного отдела райисполкома Иван Назарович Тарасюк выслушал пришельцев, не выпуская беломорины изо рта, оживился.

— Будет вам робота. Хто у вас за старшого?

Все дружно взглянули на рослого аспиранта Женю.

— Ось дывысь. — Подошел к карте поселка. — Бачиш цю зелену риску? Цэ тротуар. Трэба поставиты опалубки та залиты бетоном. Поихалы. Усе покажу.

На центральной площади Иван Назарович сбросил нас на прораба со стальными фиксами и длинной веткой для отпугивания мошкары и был таков. Прораб оказался словоохотливым, но изъяснялся на фене. Он не только научил нас бесполезному ремеслу, но и рассказал историю своего начальника. В 1943-ем Тарасюк, командовавший чуть ли не куренем украинских партизан-националистов, попал в руки красноармейцев. Трибунал не смог доказать участие Тарасюка в партизанских операциях против Красной армии и приговорил его «всего лишь» к 25+5. За полсрока прошел чуть ли не все среднеканские концлагеря. Теперь — на доске почета в местном парке.

Желание выходить по вечерам на улицу быстро улетучивалось вместе с эликсирами от комаров. Эти неуловимые твари, как в фильме ужасов, — не успел своевременно защититься, законопатить все пути-дорожки — поминай как звали, обглодают почище пираний. Голливудским конструкторам они были бы не по зубам. Тулию накомарников мы проклеивали изнутри лейкопластырем. Но и его пробивал железный комариный хобот. Они слепили глаза, охотились на все живое, обращали в бегство, отравляли удовольствие соприкосновения с дикой и восхитительной природой. Уже на следующий день мы поняли всю серьезность ситуации и объявили чрезвычайное положение. Борьба велась днем и ночью, когда приходилось в буквальном смысле выкуривать комарье из комнат, где потолки и стены в считанные минуты чернели от их нашествия.

Если вы представите себе, что ежегодно посещаете заповедник, существующий уже пару десятков лет, то вам обязательно покажется, что хозяева «дикого запада» стареют вместе с вами и становятся похожими на вас. Актеры, которые играли андроидов, жаловались на то, что самым трудным и необычным были едва уловимые нюансы, которые должны были намекать не на сходство, а на отличие от человека, внушать гостю чувство неуверенности.

«Рестораном» и местом встреч обитателей заповедника служила столовка рядом с исполкомом. Должны же мы были где-то потратить заработанные на опалубках деньги. В углу — чан с кипятком. Народу набилось невпродых. Никто из посетителей не входил парами. Возможно, дурная примета. А может, у инопланетян просто не принято ходить парами.

Старый знакомый, социально-близкий прораб с железной челюстью тоже здесь. Раздвинув дружков, усадил и нас. Он рад свежим ушам. Можно под грохот стаканов рассказать о воровской юности, о кентах-товарищах, забитых насмерть вертухаями, пожаловаться на «гниду-Тарасюка» («Никогда не думал, что какой-то бандеровец будет мной командовать»). «Грустно существующие люди» подсаживались, с мрачным видом выпивали свою дозу и шли дальше, кто куда. Кто-то задерживался подольше, клюнув на новые лица. Через час я обнаружил, что окружен теплой компанией персонажей неснятой пока антиутопии — справа шофер-мародер, слишком буквально понимавший призыв пролетарского поэта вытирать шашки о шелк венских кокоток («Я же до самой Вены дошел. Все бы тогда обошлось, но позарился на малолетку, а она, сука, в комендатуру дернулась. Знал бы — на месте порешил»), слева «агент Абвера» («во дворе дома во время затемнения зажигалкой чиркнул, соседи донесли, при обыске нашли открытку из Фрейбурга — от дедушки осталась. Да и зажигалка была немецкая. Все одно к одному»). Самый веселый и беззлобный — «японский шпион» дядя Миша. Этот даже не мог вспомнить формальную причину ареста («Я еще студентом-зоотехником был в Перьми. Правда, собирался жениться на кореянке»). Единственный абориген, не обремененный тяжкой гулаговской ношей, — гражданский летчик в традиционной кожаной куртке. Мой взгляд уже давно был прикован к этой куртке, вернее, к маленькому значку. Тому самому, ради которого я обшарил все киоски в Магадане, прежде чем понял, что это уже фалеристическая редкость. Оставь надежду. Он был выпущен к годовщине основания города. Над изображениями ели и вышки (правда, не вохровской, а высоковольтной) слова суровой правды: «Магадан — 25 лет». Уместней была бы другая — «Не влезай — убьет». Я щедро угостил летчика, и в конце посиделок алюминиевый пропуск в заповедник перекочевал на мой лацкан. Храню по сей день.

Мечта фалериста (из коллекции автора)

Один раз даже нацепил покуражиться. Так он через лацкан дырку на груди прожег. А когда содрал, вспомнилась Циммерманша, эльгенская доморощенная Эльза Кох, угробившая десятки зэчек и впечатлившая самую талантливую из них Евгению Гинзбург тем, что после войны была награждена медалью «За победу над Германией». Не выезжая за пределы Колымы.

КАНЬОН

С прибытием Гали, начальника и надежды нашей партии, жизнь пришла в движение. Провиант погружен. Его основа — ящики с крупой, тушенкой, сушеными картошкой, морковью, луком, молоком. Предстоит преодолеть около 100 км по дороге смерти — раздолбанному, мощенному костьми тракту, ведущему к расформированному две пятилетки тому назад концлагерю «Каньон». Этот недогнивший поселок, обнесенный рядами добротной, на века, колючей проволоки, давно облюбовали для постоя геологи, геодезисты и пастухи-оленеводы. Только им он давал крышу и ночлег. Больше никому не было дела до этого гулаговского заповедника. Конверсия.

Короткий привал. Надо отдохнуть от тряски и подкрепиться. Добровольную роль гида взял на себя наш вихрастый шофер. Посмотрите направо, посмотрите налево… Километров сорок отмахали. Здесь в заповедную кучу лагерного мусора сбились целых три рудника с героическими названиями — им. Лазо, им. Чапаева и им. 3-й пятилетки. По праву — до 4-й дожили единицы каторжан-рудокопов.

Через шесть часов тряски появились первые строения с провалившимися крышами, аккуратные дюны отвалов и покосившиеся вышки. Галя показала водителю, как подъехать к домику, облюбованному нашими предшественниками еще в прошлом году. Когда-то в нем размещался детский садик для лагерного персонала. Строение действительно было пригодно для постоя — две просторные комнаты с застекленными окнами, кроватями и тумбочками, на века сколоченными руками рабов. И за водой ходить недалеко — речушка Верина чуть ли не у крыльца журчит. Оставалось лишь проверить дымоход от каменной печки и пригодность чулана для хранения запасов.

Моя кровать прижата к середине стены под окошком с видом на сопку. До нашего слуха докатывается нечаянный всплеск осыпи. Аспиранты встрепенулись — не иначе, как бараны балуют. В их глазах загорается охотничий блеск. Утром провожаем вихрастого, нагружаем его шутливыми напутствиями и письмами на материк, от которого мы полностью отрезаны на три месяца. Теперь каждый из нас сам себе и зэка, и вооруженная охрана, и сценарист, и оператор, и охотник, и дичь.

НАЛЕДЬ