Чтение онлайн

Отпускники к этому времени уже мирно похрапывали, перекрывая позвякивание пустых бутылок под их сиденьями. Холодное полярное небо, нарезанное аккуратными бархатными лоскутами иллюминаторов, страшило и успокаивало одновременно. Ни до, ни после мне не случалось слушать стихи в небе.

«Как прокурор, приходит полночь,

Как приговор, звучит вопрос —

Кому оказываю помощь?

С кого за эту помощь спрос?»

Альберт читал тихо, но стихи оглушали.

Он помолчал и снова посмотрел в меня.

— Это из моего последнего сборника. Он только что вышел. Мы встретимся в Магадане, и я подарю его тебе.

Через каких-нибудь восемь лет Мюнхен станет главным перекрестком в моей биографии. А после 40 лет бесконечной влюбленности в него мне вспомнится это спонтанное сравнение русского поэта, и возникнет непреодолимое желание разыскать его, чтобы продолжить начатый разговор. Ведь у меня сегодня есть, что ответить. Начался поиск, который быстро закончился. Альберт Адамов (литературный псевдоним Алика Потехина, беспокойного самородка из Нижегородщины) умер в 1985 году, прожив всего 46 лет.

Вот уже полвека я бережно, как талисман, храню этот сборничек, первый авторский подарок, которого я удостоился. Сегодня такие подарки занимают отдельный шкаф.

Девять часов полета — много это или мало? Пассажиры развлекают себя, как могут. Кто коньяком, кто языком. Худощавый парнишка с аккуратным бобриком блеснул очками:

— Прости, я случайно услышал ваш разговор. Ты действительно на филфаке учишься? Я хотел бы поближе познакомиться. Костя. Давно собираюсь побывать в МГУ.

Костя летит в Магадан на какой-то молодежный слет. Он воодушевлен нашим знакомством. Предлагает провести время в Магадане, а потом приехать к нему в Торжок.

— Я тебя с такими ребятами познакомлю! Настоящие патриоты.

МАГАДАН

Ах, как же я попал сюда,

Где царствуют бродяги,

Где драги — словно города,

а города — бараки.

А. Адамов

Самолет подрулил к аэровокзалу — невзрачному строению, щедро вымазанному монументальной агиткой. В салон с деловым видом вошли два пограничника. Пошарив в широкой штанине, я вытащил из нее, нет, не краснокожую паспортину, воспетую пролетарским поэтом (это для граждан первого сорта, которые в этом направлении не летают), а скромный, общегражданский, цвета пропотевшей гимнастерки, дубликат.

Материк дематериализовался. Я за границей. За границей цивилизации, привычного мира, добра и зла. Впереди — русский Клондайк и вечная мерзлота. Магадан — самый молодой из виденных мной городов. Еще совсем недавно Колыма, этот заброшенный угол советской жилплощади, была скорее астрономическим названием, чем географическим. У власти были иные приоритеты, нежели забота об окраинах. Аборигенов практически не коснулись потрясения, происходившие на материке. Как и прежде, они охотились, рыбачили, ковырялись в своем натуральном хозяйстве. Товарообмен, который якуты и чукчи вели с жителями Аляски, еще не перешел в монопольное ведение государства в качестве «береговой торговли». Через Берингов пролив мирно и бесконтрольно текли к российским берегам табак и виски в обмен на сибирские меха. В 1932 году на Колыму устремились первые геологические партии. За ними потянулись военные караваны. Тюркские племена вместе со своими оленями и ярангами прошли инвентаризацию. Их организовали в совхозы, обучили худо-бедно русскому языку, переориентировали на спирт. Советская власть пришла на Колыму пограничными заставами, военными базами, концентрационными лагерями и смертельным пьянством.

Бросив в гостинице рюкзак, отправился бродить по улицам. По главному проспекту добрел до «Шанхая» — беспорядочного нагромождения лачуг и прогнивших изб, построек барачного типа, наспех прилепленных к кромке свинцового моря. Эти шедевры гулаговского зодчества, пропахшие сыростью, крысиным пометом, штукатуркой и бог знает еще чем, прекрасно удовлетворяли всем местным нуждам — годились и под баню, и казарму, и детясли или овощной склад. Кто-то подсказал — прогуливаться здесь небезопасно.

По безликим улицам лениво двигались серые от несмываемой пыльной скорлупы автобусы и открытые грузовики, специально оборудованные для перевозки плененных душ, с притороченной к кабине собачьей конурой для надзирателя. Зэки. Значит, не все лагеря здесь ликвидированы после смерти верховного злодея, как рассказывали геологи. Всякий раз я останавливался и пытался разглядеть лица сидящих в кузове. Но не тут-то было. Зато охранники настораживались, напрягались. Они не привыкли к постороннему вниманию. Местных не удивишь. Почти все — либо «бывшие», либо их потомки. Насмотрелись, поди. После освобождения их оставляли на поселение «до особого распоряжения», которое почему-то все не приходило. За это время родственники на материке окончательно теряли их следы, списывали. Ехать было некуда, не к кому, да и не на что. Поселение становилось вечным.

Я попал в группу, которая должна вести наблюдение за режимом таяния льда в районе Сеймчана, что в полутысяче верст от Магадана. Выяснилось, что полет в Сеймчан откладывается по крайней мере до прибытия руководителей экспедиции. На следующий день Альберт за мной заехал с обещанным сборником стихов.

— Сейчас пойдем к моему другу в Радиокомитет. Он нас уже ждет.

В дверях гостиницы сталкиваемся с Костей, который бросается на шею чуть ли не с поцелуями.

— Не бросайте меня. У меня, кроме вас, в городе ни одной живой души.

Гостеприимство Адамова выше симпатий и антипатий. На радио приехали втроем. Друг Альберта встретил нас широкой улыбкой, полез в шкаф за коньяком.

— Борис Рубин, зампредседателя, — отрекомендовался он. — Можно просто Боря. Борис Моисеевич Рубин после войны осел на Чукотке, редактировал местную газету. Потом перебрался в Магадан. Полжизни провел на севере. Как и Адамов, влюблен в эти края, как и Адамов, пишет стихи, как и Адамов, открыт и бесхитростен. Завершили вечер у Бориса дома. Его хобби — сманивать людей на север. Только об этом и говорит. С маниакальной аффектацией.

— Плюнь ты на свой филфак. Что они там знают о жизни? Переведись на заочный и переезжай в Магадан. Я беру тебя к себе на радио. Только здесь ты уже через год почувствуешь себя профессионалом. Ты за год узнаешь столько, сколько тебе за 10 лет в Москве не снилось. Я оплачу тебе переезд.

— Зачем вам это нужно, Борис? Вы ведь меня не знаете.

— Знаю. Я все о тебе уже знал до того, как ты рот открыл. Я в человеке еще ни разу не ошибся.

— А вы знаете, что в Москве мне не позволено даже по тем улицам ходить, где расположились такие учреждения, как ваше?

— Можешь не рассказывать. Это я понял еще раньше. Но здесь не Москва. Если согласишься, никогда не пожалеешь об этом. Через два года ты будешь как журналист недосягаем. Соглашайся.

Программы андроидов пока работали безупречно. Но вот возникли первые признаки сбоя и непослушания. Служанка в средневековом замке — страшно подумать — отказала домогавшемуся ее гостю. Тревожный сигнал. Роботы чего-то боятся и, кажется, вообразили себя гуманоидами. А может, пресытились существованием, свободным от правил, законов, запретов и оценок? Что будет, если они в один прекрасный день в очередной раз вернутся, но уже со своими законами? А еще наплодят себе подобных, которые своими легированными костьми лягут за легитимацию предков. Ведь гости-то тоже не всегда — славные ребята, особенно в глазах андроидов, которые решили жить по понятиям.

Я заметил, что во время разговора Борис краем уха прислушивается к параллельной беседе Альберта с Костей, который, в свою очередь, вербует Адамова, уговаривая и его все бросить и переехать… в Торжок. В Торжке он и его познакомит с «замечательными парнями».

— Это люди дела. Мы создали молодежную организацию патриотов.

— Мне никто не мешает быть патриотом и здесь. — Деликатно отбивается Альберт.

— Здесь? Я видел, кто вас здесь окружает. Сплошь коряги-варяги да чукчи оненеченные. Это же обезьяны, которые достойны только за нашей скотиной присматривать, а не в исполкомах заседать.