Чтение онлайн

— Вот что, кузнечик, — жестко процедил Паномаренко, — я даю тебе 5 минут. До истечения этого времени я хочу видеть украденный карабин. Если ты опоздаешь на одну минуту, то сегодня же вернешься в колонию на полный срок. Время пошло.

Приваленный досками карабин обнаружился в 30 метрах от нашего сходняка в густом кустарнике.

— Где патроны?

Сенька понуро молчал.

— Покажи хотя бы, в какую сторону ты стрелял. — Поучаствовал я в допросе кузнечика.

Не поднимая головы, Сенька кивнул в сторону наледи. Тут я заметил, исступленно приближающегося Просперо и бросился ему наперерез. Просперо послушно ретировался. Напряжение спало, а экскурсантов в тот же день вернули домой. Но свято место пусто не бывает. Едва улеглись страсти, как в лагере объявились новые гости.

МЕДВЕЖЬЯ ОХОТА

Питер, проснулся в борделе. Накануне вечером он стоял перед выбором — принять участие в ограблении банка или остаться с девушкой-андроидом. Он благоразумно выбрал второе. На его месте я поступил бы также. Питер подошел к окну. Улица была усеяна трупами.

Поначалу охотничий азарт заразил и меня. В сеймчанском отделении милиции нам выдали под расписку пару револьверов и карабин, которые начальница выдавала нам тоже под расписку на время дежурства на наледи или таежных переходов — чтобы отбиваться от медведей. Вместе с аспирантскими стволами и Просперовским вальтером мы располагали вполне приличным арсеналом. От револьверов, правда, проку было никакого. Для медведя это была детская хлопушка, а в войну играть было уже поздновато. Зато можно было бегать с револьвером за дикими утками, бурундучками или даже подстерегать у речки вальяжных хариусов, как это практиковал непредсказуемый Пятница. А однажды я застал его в нашей комнате затаившимся на кровати. Из кладовки до середины комнаты тянулась тонкая дорожка из крупы. Оказалось, что накануне Пятница заметил возле наших съестных припасов мышонка. И вот боец дожидался грабителя с оружием в руках.

Каньон подо мною…

Стволы с утра до вечера драились, чистились, проверялись, смазывались в надежде на то, что вот-вот подвернется настоящее дело. Энтузиазм возрос после того, как якут Вася предупредил — где-то поблизости бродит крупный подранок, старайтесь не попасть ему в лапы. Раззадоренные этим известием, мы разработали план ночной засады. Решили поджидать косолапого вблизи отвалов в том месте, где долина буквально перерезана от сопки до сопки сторожевыми вышками (пригодных к использованию было в аккурат по числу охотников). Светлая северная ночь создавала идеальные условия для обзора местности. Трудно было представить себя в более нелепой ситуации — в лагерной вышке с оружием в руках. Чтобы не уснуть, я пытался представить себе эту же картину лет эдак 15 назад. Те парни в тулупах, что когда-то дежурили на моем месте, тоже, небось, боролись со сном, высматривая во все глаза своего зверя. Еще в сеймчанской столовке я услышал от бзэка (бывший зэк) рассказ о двух украинцах, братьях-двойняшках, сидевших с одинаковыми сроками по одинаковым обвинениям в этом лагере. Одного из них расстреляли конвоиры на глазах близнеца. В 50-градусный мороз уцелевший брат пробрался ночью за жилую зону, чтобы похоронить его. Сделал из снега холм, соорудил крест. Когда возвращался в зону, заметили и расстреляли с вышки (не с моей ли?) из пулемета. А сколько было их, неоплаканных, непогребенных! Современная Антигона Надежда Мандельштам заблуждалась, утверждая, что «мы принадлежим к бесслезному поколению». Мы принадлежим к бесслезной цивилизации. И «железного Феликса» (у меня на глазах) оземь грохнули, и камушек Соловецкий на Лубянке любовно уложили. Сегодня, когда пишутся эти строки (это через 50-то лет после той бесславной медвежьей охоты), в российской печати идет жаркая дискуссия: целесообразно ли обнародовать имена гулаговских охранников. Заметьте, не наказывать, а обнародовать… Хотите знать, как относится к этой инициативе новое поколение — «слезливое», в глаза не видевшее ни похоронок, ни самиздата? Из откликов на сайте «Эха Москвы»:

— Вы хотите, чтобы Россию обвинили в антисемитизме? (Изящный намек — исполнители, мол, все — жидомасоны);

— Боюсь, больше в антихохлизме (дань политической конъюнктуре);

— Лучше составить списки тех, кому приходят в голову такие идеи по разжиганию в обществе конфликтов (идеи по канонизации «святого Иосифа» — Сталина — разумеется, продуктивней для консенсуса);

— Проще расстрелять всех «либералов». Земля станет чище, воздух свежее (вот оно, универсальное и испытанное «окончательное решение»);

— Ваш ГУЛАГ закрылся 60 лет назад. Вы ещё Первую мировую вспомните, юмористы! (ну да, нам, юмористам, ГУЛАГ, а вам — «праздник с сединою на висках»).

Победившим — честь победы!

Охранявшему — любовь!

(Шиллер)

Андроиды были совершенны и поведенчески реалистичны. Единственная недоработка — ладони. Отличить их визуально от гостей можно было только по утолщенным складкам на сгибах. Восточные куда совершенней. Подводят только слезные железы. Бесслезное поколение роботов. А может, это мы развлекаем андроидов, а не они нас?

Операция ничего не принесла. Более того, к нашему изумлению, наутро мы обнаружили на отвалах свежие медвежьи следы. То ли зверь нас перехитрил, то ли мы клевали носом. А может, медведи здесь были специально, с колыбели тренированы на выживание в условиях окололагерного режима. Шаг вправо, шаг влево — и поминай, как звали.

Чтобы не снижать градуса боеготовности, на следующий день мы полезли на сопку. Карабкаясь на четвереньках и провоцируя осыпи, мы через полчаса добрались до хребта. Только теперь я смог выпрямиться. То, что открылось взору, пером не описать. Казалось, что я на вершине мира, а от одной мысли, что нам предстоит обратный путь, холодела спина — такая глубина поглотила мой нынешний мир. И не разобрать, где кончается ужас кромешный и начинаются восторг и изумление. Передохнув и попривыкнув, мы тронулись вдоль гребня в поисках бараньих троп, чтобы посыпать их солью — испытанный охотничий способ заманивания зверя. Так, по крайней мере, утверждали наши эксперты-аспиранты.

Неудача со свирепым подранком не охладила охотничьего пыла и жажды крови. Скорей, наоборот. Еще больше распалила. Решили устроить торжественный ужин с куропатками, которых вокруг видимо-невидимо. Перед охотой аспирант Женя инструктировал новичков, как охотиться вне сезона. Я послушно старался придерживаться его наставлений. Когда я заметил вынырнувшую из кустов свою первую жертву, я позволил ей минут десять погулять — надлежало убедиться, что за ней не бродит выводок, иначе всей пернатой компании кирдык. Сняв «петушка» с верного винта, я направился к добыче, и в этот момент из ближайшего кустарника высыпали полдюжины цыплят и с криком отчаяния выстроились вокруг тушки в почетный караул. Этот писк и сегодня сотрясает мой слух. Обезумев, они не обращали на меня ровным счетом никакого внимания. Их горе было выше страха за собственную цыплячью жизнь. Я даже не смог приблизиться к месту трагедии.

Страсть к убийству, как страсть к зачатию,

Ослепленная и зловещая,

Она нынче вопит: зайчатины!

Завтра взвоет о человечине.

……………………………………………..

Так кричат перелески голые

И немые досель кусты,

Так нам смерть прорезает голос

Неизведанной чистоты.

Эти особенности национальной охоты навсегда отбили у меня охоту гоняться за живой добычей. Таежного охотника из меня не вышло.

РАСПЛАТА ЗА НАРУШЕНИЕ ЛАГЕРНОГО РЕЖИМА

Из Магадана я вернулся уже не тем человеком, каким уехал. От иллюзий не осталось и следа. Думала ли та доброжелательница на шпильках из ОВИРа, подбросившая неожиданную идею о путешествии по стране, что мне выпадет с ее легкой руки именно крутой маршрут? Теперь и я знаю, что каньонская обработочная фабрика — на временной консервации. Есть человек, который, кажется, понял это раньше меня — мой брат. Его захватила «национальная идея». Но одно дело романтическое увлечение, другое — действие. И потом — этот проклятый подкожный страх. Перед разрушением единственной жизни. Вот если бы нас было много. Сколько? 10? 100? 1000? Капля в море. Одним ногтем… И как освободить от него других, когда сам умираешь от этого омерзительного, липкого унизительного чувства каждую минуту? Если завтра вызовут в Лефортово или черт его знает куда, опять ведь начнешь извиваться, как уж на сковородке, пиджачком прикидываться, играть в невинность и наивность. А если не прикидываться? Придумать себе другую роль, ну, скажем, роль обывателя, насмерть перепуганного погромными настроениями. Опять аморально. И двигатель все тот же — страх.

Чем больше отдаляешься от события, тем более оно кажется символичным и закономерным. И вот я высыпаю перед собой, как детские игрушки, разнообразные страхи, утратившие свою убойную силу. Самые ранние — это страхи перед событием или возможностью события. Ребенок потерял в толпе мать. Первая мысль — он никогда больше не увидит ее. Он не знает дороги домой. Его оттирают большие и грубые чужие люди. Но даже если кто-то из них пытается ему помочь, он вырывается, потому что ничто не сможет заменить ему утрату матери и дома. Никогда раньше опасность не угрожала ему, потому и понятие дома не выступало для него так отчетливо. Его душит обида: а что, если мать не случайно его «потеряла», все было запланировано.

«Взрослые» страхи перед фатальностью, неспособностью участвовать в событии на равных, противопоставить ему личную инициативу тоже вовсе не обязательно вызваны реальной опасностью, как, например, страх за близкого человека (иногда даже еще не родившегося) под влиянием одного лишь воображения, что ему что-то может угрожать, а тебя не окажется рядом. А ужас перед бездной! Я переключаю канал телевизора, если мне показывают научно-популярный фильм о «черных дырах», рассказывают об ускорении и расширении вселенной (куда ей еще расширяться?), о темной энергии и прочей хренотени.