Чтение онлайн

Управление электронным «Диснейлендом» велось из контрольного пункта с помощью суперсложной системы, отслеживающей поведение каждого персонажа в отдельности. Но вот из-за мелкой неисправности в системе роботы стали выходить из подчинения и вести себя независимо, подобно лемовским кибернетическим чудовищам. Изощренные поведенческие модели стали их естеством, они стали гуманоидами или дикими животными, безжалостно и расчетливо расправляющимися с ничего не подозревающими туристами.

Три месяца, проведенные в колымских лагерях-призраках «мира дикого востока», станут для меня чем-то вроде неотснятой серии нашумевшей голливудской фантасмагории.

КАМО ГРЯДЕШИ, ПЕНЬ С ГЛАЗАМИ?

Колыма — это причуда природы и истории. Ее зов надолго цепляет за душу любого, кто не побоялся (или не поленился) остаться с ней один на один. Не обошла она и моего закадычного друга. Я позвонил Генке Шнеру, студенту-биологу пединститута, неисправимому романтику и мечтателю, чтобы доложить о своей новости. Рано осиротев, Генка жил в однокомнатной квартире в Сокольниках. Крохотную жилплощадь на седьмом (!) этаже он делил… с эрдельтерьером Ирмой и мотоциклом — все его состояние. Разузнав подробности, он не теряя времени оседлал «ижака» и «нырнул» по моим следам.

Геннадий Шнер

Два друга — Питер и Джон выбирают дикий Запад, чтобы реализовать свои романтические фантазии. Питер к тому же надеется таким способом отвлечься от болезненного разрыва с любимой девушкой. Их ждут встречи с негодяями, которых можно безнаказанно убивать, и безотказные девушки, запрограммированные выполнять любую прихоть гостей.

К сожалению, в нашем сценарии Питера и Джона разлучили — определили в разные отряды (Генка угодил в Усть-Омчуг, а я в Сеймчан), но зато и впечатлений было вдвое больше. И эти впечатления, в конечном счете, развернут жизнь Генки на 180 градусов, выведут его фантазии на глобальный уровень. Его ждут самые труднодоступные перекрестки Скандинавского полуострова и индейских резерваций, дунайские пороги (вместе с сыном он пройдет на надувной лодке из Баварии в Одессу) и склоны Джомолунгмы, в Израиле он выстроит своими руками яхту водоизмещением в 19 тонн и «обкатает» ее по Средиземноморью, примет облик Моисея только для того, чтобы 40 лет возить друзей и гостей по Синаю и Верхней Галилее. А потом он будет разводить цыплят и опять строить яхты, дома и снова яхты.

Путешественникам и бродягам хорошо знакомо чувство легкости, когда с тем, что позади, покончено, а то, что впереди, несется на тебя с бешеной скоростью. Ты даже не успеваешь задать себе вопрос — а что там, за этим лесом? — как он кончается и тоже остается позади. Горести и радости, которые сменяют друг друга, в дороге, не надоедают ненужным мельтешением. Ведь ты же в движении. Одно слово — дорога.

Гена Шнер. Нетания, 2002 г.

Я ступил на трап, и с этого момента меня напрочь перестали интересовать вещи, без которых я и жизни-то уже не представлял. Как далеко ушли «младшие» символисты от дуализма Владимира Соловьева? Прикроют ли наше литобъединение из-за вчерашних бурных дебатов о Солженицыне или на этот раз пронесло? Все это уже не имело никакого смысла. Оно было слишком далеко, чтобы помешать моему Движению.

В иллюминаторе солнечный шар лениво перекатывался то справа налево, то сверху вниз. Это было однообразно, но скорее успокаивало, чем раздражало, даже увлекало игрой золотистых оттенков. Невидимый обруч вокруг головы мало-помалу ослабевал. Все, что вчера казалось запутанным и неразрешимым, разложилось на простые составляющие. Выплеснутый из бурлящего людского котла, я впервые ощутил дуновение ветра.

Я и прежде прислушивался к классикам и краеведам, уверявшим, что каждый край имеет свою собственную душу — напоенность прошлым, великим или приниженным, удалью или скорбью. Как не понять волнение сибиряков или волжан, воспевавших подвиги понизовой вольницы:

Мы не воры, не разбойнички, —

Стеньки Разина мы работнички.

Мы рукой взмахнем — корабель возьмем,

Мы веслом взмахнем — всех врагов побьем,

А ножом взмахнем — всей Москвой тряхнем.

Ну да, без ножа при всех обстоятельствах, как без воды.

С Колымой все было иначе — ей выпал другой фольклор — трагическая лагерная романтика. Это было единственное пространство в советском поднебесье, о котором не складывали песен вольницы. Некому было. Да и слов таких не знали.

Поэзия здесь рождалась и умирала никем не услышанной. Нам достался лишь гимн колымских зэков. Да и его авторство по сей день — предмет споров.

Будь проклята ты, Колыма,

Что названа чудной планетой.

По трапу сойдёшь ты туда,

Откуда возврата уж нету.

Лагерная эстетика парадоксальным образом была близка людям на континенте с младых ногтей. Вернувшись, я уже не пел эти песни. Их свинцовые строки связывались между собой уже не струнным перебором, а лязганьем цепей и затворов. Всего-то за три месяца. Моя встреча с Колымой тоже началась с поэзии. Но не с «Ванинского порта», который распевала вся страна, а с вполне современной и никому на материке не известной колымской словесности. Моим соседом слева в авиалайнере оказался всамделишный поэт Альберт Адамов. Познакомившись, мы обрадовались друг другу — на долгие часы полета мы оба были обеспечены интересным общением. Самолет был забит сезонниками, работягами, возвращающимися из длительных отпусков с пустыми карманами, и без остановки опохмеляющимися совслужащими. Мы не заметили, как перешли на ты. Альберт был влюблен в Колыму. Но литературная жизнь столицы ему тоже не давала покоя. Вот он и вцепился в меня: что говорят на филфаке о Пастернаке? Правда ли, что СМОГовцев легализовали (это рассказал ему знакомый чекист)? Почему никто толком не заступился за Синявского и Даниэля? По мере приближения к столице ГУЛАГа инстинкт самосохранения набирал силу, и я вежливо уклонялся от скользких тем. Альберт был мягок, обаятелен, аккуратен в формулировках, располагал к себе безмерно, но осторожность превыше всего. Адамов не обижался. Никто не обижался. Чтобы не выглядеть в его глазах законченным беспринципным трусом, оставалось одно — перенять инициативу.

Альберт Адамов (Потехин)

— Я понимаю, что можно любить место, где родился и вырос, но как совместить эти чувства с другими? Ведь именно в этой мерзлой земле зарыты миллионы твоих сограждан, многих из них твои родители, наверное, знали лично. Как любить то, что все вокруг ненавидят? Либо ты должен глубоко прятать свои чувства, а это — верный путь к шизофрении, либо ты пишешь в стол. Если при этом ты честный человек, то твое место, извини, в психушке.

— Альберт грустно засмеялся, протер очки и внимательно посмотрел… нет, не на меня, а в меня. Вдруг он посерьезнел и, преодолевая неловкость, произнес, почему-то приглушив голос:

— Ты ведь еврей, я не ошибся? Ты извини, что я об этом. Но представь себе, что ты родился не в Москве, а в Мюнхене. Ты бы мог всю жизнь проклинать свой город только за то, что он побывал в руках у чудовища?

— Я знаю только, что одинаково не завидую ни тебе, ни тому мюнхенскому еврею. Мы, кажется, с тобой оба кончим в одной палате. Почитай лучше стихи.