Чтение онлайн

— А Саша живой?

— Какой Саша?

— Как какой? Сын Магадана.

— А-а, Сашка-Чемодан?

— Ну да, он же был из команды Косого.

— Как же, разhуливает по Чикаhа.

— А Боря?

— Тот, шо работал на Хуторской? Машины ремонтировал?

— Ну! Вместе с Кацапом.

— Нет, его не видел, но слышал, что он в Нью-Йорке сидел вместе с Япончиком. А вот с Аликом часто вместе пиво пьем.

— Учителем?

— Ага. Он был женат на Ленке Мирославской.

— Я его взял в свой ресторан. Вместе с Игорем, директором Спорт-лото. А охранником у нас был Бацилла. Я купил ему костюмчик, который выглядал на нем, как бабочка на собаке. Я сделал его партнером на 20 процентов — у него же ничего не было. Так он выносил посуду и продавал. И я взял вместо него Алика Учителя.

— А Гарик Рататуй?

— Умер. Он зашел в туалет в ресторане. Так в этот момент его взорвали. Шо-то намутил.

— Кого еще видел?

— Встретил как-то Левченко с Раей. Цепка о тут вот висит (показывает ниже пупа). У него был зам — еврейчик. Они поспорили и пришли ко мне. Он продал консервную линию, свою долю. Вдруг приходят новые хозяева… А-а, да ну его… Слушай лучше такой сеанс. Гарик кинул Шурика. Его компаньоном был Юрка Бык, а барменом — Фантомас.

— Да не Фантомас, а Контрабас.

— Ну да.

— Так его мама села, чтобы его выгородить. Ты знаешь, в Америке столько родных братьев не разговаривают друг с другом.

— Так и Мэра тоже с братом не общается.

— Какая Мэра?

— Ну дочка Буденного — Миши-парикмахера.

А вы говорите, что Одесса умерла.

* * *

Сегодня одесситов смертельно раздражает, когда об их городе говорят как о бандитской столице России и Украины, пусть даже и бывшей. Они забывают, что над этим имиджем потрудились сами одесситы, в том числе выдающиеся писатели, драматурги и артисты, так или иначе связанные с «жемчужиной у моря», — Бабель, Инбер, Паустовский, Славин, Утесов… Одесситы мечтают о признании их города культурной столицей мира. Я не против. Даже готов дать рекомендацию. В ней я напишу, что даже одесские бандиты — самые культурные в мире. Могу доказать. Но для этого вынужден снова вернуться в 1960-е. Я снял тогда лачугу в районе 16 Станции. Стену над скрипучей панцирной кроватью прикрывала разляпистая административная карта СССР на… грузинском языке. Благодаря ей я научился читать по-грузински. Новые знания, увы, не пригодились. Знакомство с городом я, по обыкновению, начал с книжных магазинов. В первом же из них, к моему удивлению, я обнаружил на полке книги, за которыми уже полгода безуспешно охотился в белокаменной. Набив сумку «Кораблем дураков» Бранта, Данте, Бодлером и прочими Камоэнсами, я направился было к выходу, когда ко мне подошел молодой человек и предложил купить у него еще несколько книжек по вполне сходной цене. Разве устоишь? Мы зашли в соседнюю подворотню, чтобы завершить сделку. Следом в калитку протиснулись еще две фигуры, которые я заметил только после того, как получил нехилый удар по голове и все трое спешно удалились в обратном направлении, унося в качестве трофея мою сумку с рифмами. Налетчики даже не поинтересовались моими карманами и не взглянули на сверкающий циферблатом папин швейцарский «Лонжин».

Где еще, скажите мне, можно встретить таких целеустремленных и культурных налетчиков?

КАЗИМИР

В Москве объявился Казимир — самое экзотическое колымское приобретение Шнера. Казимир из года в год помогал повадившимся в Усть-Омчуг гидрогеологам. Кадр незаменимый — он как никто знал здесь каждую сопку, все ручейки, сочившиеся из-под наледей. Не зря столько лет день за днем выгребал из недр «чудной планеты» вольфрам да олово. И не только. Уезжая, Генка зазывал нового друга в гости. Да какой там. Пуповиной прирос Казимир к этим облезлым сопкам. Ножовкой не отпилишь. Без денег на материке делать нечего. А чтобы с деньгами — так это еще ухитриться надо золотишко пристроить, что годами мыл да ховал. Дело смертельно опасное. Но ухитрился все же. И вот появился в Москве с фибровым чемоданом, набитым трусами, майками и… двумя наволочками. Именно в них хранились охапки советских денег. — Голову сломал, придумывая, как их потратить. — Жаловался он.

Для начала Казимир пригласил нас со Шнером в «Славянский базар» в расцвете его популярности. Очередь метров на двадцать. Но наволочки делали свое дело — Казимира здесь уже знали и ждали, как родного. Швейцар, завидев гостя, заученным маневром дверью отодвинул с десяток страждущих граждан, а улыбающийся метрдотель первым делом поинтересовался, где бы мы пожелали сидеть — у оркестра или у аквариума? Затем собственноручно приволок столик. Подтянулись и официанты с ананасами и виноградом, некоторое время нас с интересом разглядывали из разных углов зала притихшие оркестранты, жгучие блондинки и утомленные трудовым днем фарцовщики.

Казимир был словоохотлив. За внимание к себе он щедро платил персоналу червонцами, а нам нескончаемыми байками. Мы слушали с раскрытыми ртами. Еще бы. Люди с такими судьбами не доживали и до сорока. А тут — здоровец и красовяк, в центре красной Москвы рассказывает такое…

— Это я с виду бодряк. Внутри гнилой насквозь. — Его русский без изъяна. Только предательские встречи шипящих со свистящими ему, как и всем латышам, не под силу.

— Русский в лагере выучил, зато латышкий забыл.

Дальше уже все под водочку. Складненько так, все одно к одному. Когда немцы заняли Ригу, Казимиру едва 18 стукнуло. Пытаясь уклониться от вербовки в «добровольческие» формирования, стал пробираться на Запад и угодил вместо карательных отрядов аж в танковый корпус вермахта. Накатавшись по Северной Африке на желтых танках, получил ранение. Очнулся в госпитале в Италии, откуда благополучно дезертировал. Проделал обратный путь — на восток и осел в Польше на нелегальном положении. Здесь и дождался на свою голову освободителей, которые задержали его с наволочкой, набитой контрабандными фальшивыми долларами. Приговорили к вышке, сжалились, заменили четвертаком и погнали по Колымскому тракту. В 55-м пришло помилование. На вечную память о свинцовых рудниках Казимир унес в своей груди силикоз. Ехать было некуда. Вот и застрял в Усть-Омчуге. Песочек втихаря промывал, на черный день копил. (Куда уж черней!). Понемногу сбывал на месте командировочным.

— Ну, а дальше что, — поинтересовался я. — Вернешься в Латвию?

— Еще чего! Там живо докопаются, что в моем приговоре не только доллары фигурируют. Запишут в коллаборационисты, и тогда мне не миновать нового срока. А я и без него долго не протяну с моими легкими. Вот погуляю с вами, а затем в Крым подамся. Погреюсь там с полгода, потрачу то, с чем приехал, и — назад.

ШЕСТИДНЕВНАЯ ВОЙНА

Al Tira Avdi Yakov! — Не бойся, слуга мой, Яаков! Иер. (46:28)

Диктор телевидения, усердно артикулируя согласные, и со всеми запятыми зачитал сообщение ТАСС о разрыве дипотношений с Израилем. В тот день я возвращался с Сахалина из «фруктовой экспедиции». Во время промежуточной посадки в Свердловске покупаю местный орган — «Уральский рабочий», который преподнес мне нежданный подарок. Облажался корректор — на первой полосе сладкая непечатная опечатка. Перечитываю несколько раз, чтобы поверить собственным глазам. Ущипнул себя и даже, кажется, задремавшего, было, соседа. Гневная передовица про израильскую военщину, а в ней: «Весь рабский мир с негодованием встретил известие о новой агрессии сионистов». Такое выловить в советской печати дано не каждый день. Оставшиеся 4 часа полета прошли на подъеме. Мое открытие соседу пришлось не по душе. Он деловито взглянул на дату.

— Вернусь в Свердловск — сразу позвоню в редакцию, это же черт знает что! За что людям деньги платят?

В Москве накупил полдюжины газет, но уже не в расчете на веселые находки, а чтобы в междустрочье выудить по крупице то, что от меня пытаются скрыть. «Спидола» с растянутыми диапазонами (куплена на «фруктовые» деньги) тоже не простаивала. С этого дня еще больше полюбил родную природу — за городом легче нащупать эфирные ниши, оставляемые тупыми глушилками. Надо же разобраться: выдержит ли еврейская армия испытания? Что предпримут великие державы, чтобы предотвратить новую Катастрофу? 600 тыс. человек под ружьем — много это или мало? Вмешается ли СССР или ограничится технической и экспертной помощью своим усатым клиентам? (Я еще не знал, что мне вскоре судьба подарит удовольствие прогуляться вдоль километровых рядов этой сверкающей на солнце, «не нюхавшей пороха», но уже обезвреженной, уже не опасной для евреев, трофейной и никому не нужной техники. Но об этом позже).

Обмениваться мыслями было не с кем. Или почти не с кем. Брат, единственное доверенное лицо, был далеко, а по телефону на эзоповом языке язык сломаешь. О почте вообще можно забыть — насмотрелся в Лефортово на нашу с ним переписку. Да и в телефоне пощелкивания участились. Бараны жуют мембраны.

Позвонил Деготь. Как же я сразу не подумал о нем? Володя тоже доверял только мне и нуждался в наших контактах. Он приехал через час с целым мешком свежей западной прессы. Вражеское печатное слово покачивалось, как всегда, в авоське, надежно обложенное всеми «правдами» и прочими неправдами.