Чтение онлайн

Так что, верну я эту визитницу господину Эккерту.

В блокнотике записи, вроде «порт. — 3 ? 30 коп.», «парикмх. — 2 ?», «Ник. — 40 ?». Эти сокращения расшифровал без труда. А вот что может означать «под.кр.бел.» что обошелся покойной актрисе в 3 рубля? Крахмал беленый? А что такое под.? Вряд ли подсвечник или подрясник. Может, подагра? А «кр. и 'бел» какие-нибудь лекарства? Хрен его знает, но вряд ли это имеет отношение к смерти.

Ник. — стопудово брат Николай. Он, кстати, повторялся раз семь, на общую сумму 140 рублей. Можно выдвинуть версию, что Николай Эккерт убил сестру, чтобы не возвращать ей деньги, но это маловероятно. Сестра, как ни крути, ведущая артистка их труппы и убивать ее попросту невыгодно.

От нечего делать принялся напевать дурацкую песенку времен детского садика.

— И тогда наверняка,

Мы напьемся коньяка,

И кузнечик побежит сдавать бутылки.

Он напьется, упадет.

Все бутылки разобьет

И получит по зеленому затылку!

— Кхе-кхе, — услышал я.

Ох ты, увлекся, называется! А тут и его благородие господин пристав! Наверняка он мне сейчас выскажет неудовольствие. Смотрит с удивлением на то место, где положено сидеть дежурному полицейскому чину. А чина-то и нет! Вместо него сидит судейский чиновник. Непорядок!

— Антон Евлампиевич, добрый день! — поприветствовал я. — Вы уж простите, но я тут вмешался в ваши дела. Яскунова домой отправил, а сам решил немного городовым поработать. Не возражаете?

Ухтомский недовольно посмотрел на меня. Понимаю, кому понравится, что какой-то мальчишка вмешивается не в свое дело? Начальник оставил подчиненного в дежурной комнате, а судейский чиновник его домой отправил.

— Антон Евлампиевич, да все я понимаю. Нарушение субординации и все прочее. Право слово, не стал бы я в ваши дела лезть, если бы не крайние обстоятельства. Я на вашего городового посмотрел — краше в гроб кладут! (Вру, конечно, но что поделать?) Честное слово — больше так никогда не стану делать! Зато сами видите — в полицейском участке полный порядок. Хотите, я вам рапорт отдам? Правда, —признался я, — не знаю, в какой форме его приносить. Вроде того — во время вашего отсутствия происшествий не случилось? А Яскунову вы потом нагоняй дадите — дескать, с каких это пор следователи тобой командовать стали?

Ухтомский по-прежнему молчал, посматривая на меня с укоризной. И мне стало не по себе. Лучше бы он меня выругал.

— Антон Евлампиевич, ну хоть скажите что-нибудь? Можете меня даже обматерить. Я вам как-то говаривал — от вас я стерплю. Или, — придумал я вдруг, — хотите, к вам спиной повернусь, а вы мне пинка дадите?

Определенно, общение с Нюшкой до добра не доведет. Это же я у нее дуростям научился.

Ухтомский не отреагировал на мое предложение, а только вздохнул и покачал головой.

— Нет, Иван Александрович, лишний раз убеждаюсь, что в армии вы не служили, — грустно сказал пристав.

— Так мы с вами уже о том говорили, — удивился я. — Какая армия у сынка вице-губернатора? Да, — спохватился я, — а что я опять не то сделал?

— Так вы, ваше благородие, часового с поста сняли.

— Виноват, — еще раз повинился я. — Помню, что часовой лицо неприкосновенное, а снять его с поста может только разводящий или начальник караула.

— Ишь, знаете, — опять покачал головой Ухтомский, но на сей раз одобрительно. — Еще забыли упомянуть помощника начальника караула.

— А также, в случае гибели или тяжелого ранение, вышепомянытых лиц сменить часового может дежурный офицер подразделения, в присутствии командира роты, — бодренько затараторил я, излагая свои воспоминания «Устава гарнизонной и караульной служб» собственного времени и соединяя их со стилем нынешней эпохи. Уверен, что глобальной разницы не должно быть.

Кажется, получилось неважно, потому что пристав вздохнул еще более тяжко, давая понять, что попался бы я ему в строевом подразделении, он бы меня заставил выучить обязанности часового как Гимн Российской Федерации.

— Все-таки, Иван Александрович, раньше вы посерьезнее были, — заметил пристав. — Слышу недавно, Егорушкин поет: «Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда медведь бежит за мной!» Спрашиваю — что за хрень, отвечает — это я у Ивана Александровича подслушал. Глупая песенка, а привязалась.

— Так и на самом деле песенка глупая, — согласился я, хотя и не мог вспомнить — когда я такому фельдфебеля научил?

— Это куда годится — мол, встану задом, а вы меня пните?

Про то, что встану задом, я ничего не говорил. Говорил — повернусь спиной. Преувеличивает господин коллежский секретарь.

— Если бы я знал, что вы меня пнете, так разве бы предложил? — невинно улыбнулся я. — А с часовым вашим так станем считать — ранен он на боевом посту, а его место занял штабной офицер? Пойдет?

— Ладно, пусть уж так, — смилостивился Ухтомский.

Все правильно. Если подыщешь подходящую базу для чего-то — уже хорошо.

— Артиста-то станете допрашивать? — поинтересовался пристав.

— Так я для этого и пришел. А как увидел Яскунова, так и про артиста забыл. Артист никуда не денется, а вот то, что городовой ранен — это плохо.

— Странный вы человек Иван Александрович, — хмыкнул Ухтомский. — Вы же птица высокого полета, не нам чета. Ваш предшественник на городовых смотрел, словно барин на мужиков.

— Антон Евлампиевич, вы уж меня простите, но вы сейчас глупость сказали, — покачал я головой. — Как мой предшественник смотрел — пусть на его совести останется. Вы же сами как-то сказали, что одно дело делаем. А Яскунов — он один из нас.

— Простите, если что не так, — крякнул Ухтомский.

— Прощу, — пообещал я. — Если вы тоже меня простите.

Антон Евлампиевич заулыбался, протянул мне руку. Ишь, уже прогресс.

Кажется, мир восстановлен. Если кто спросит — а отчего я прогибаюсь перед каким-то приставом, отвечу так — не ваше это песье дело. Ухтомского, пусть он и происходит из крепостных крестьян, и чином не вышел, я уважаю не меньше, нежели Лентовского, пусть мой начальник и штатский генерал, и человек неплохой. С детства безмерно уважал людей, сражавшихся за нашу страну. А уж на какой войне это было — какая разница?

— Так что с артистом-то? — напомнил мне Ухтомский. — Он ведь у нас уже сутки без всяких бумаг сидит, задержан под ваше слово. Надо ему или задержание оформлять, или отпускать. Или, если приказ напишете, в тюрьму переводить станем. Я у его высокоблагородия спросил, а тот сказал — артист, мол, за господином Чернавским.

— Так кто его в допросную камеру отведет, если городовых нет? — поинтересовался я, намекая, что приставу не пристало быть конвоиром, а еще караулить у допросной, как это положено по инструкции.

— Конечно, могу я сам его отконвоировать, вот только… — задумчиво изрек Ухтомский.

Конечно господин пристав может поработать и конвоиром, только кто в это время будет в приемной дежурить?

— А пожалуй, отпущу я его, — решил-таки я. — Пару вопросов прямо в камере задам, а потом пусть в гостиницу топает. В баню сходит, поест, как человек. А под протокол завтра допрошу. Да, у нас ведь Савушкин в гостинице сидел?