Чтение онлайн

На берегу, который крутыми склонами обрывался к самой воде, находилась многовековая дубрава. Тень деревьев падала на зыбкую поверхность, и вода весело разбегалась во все стороны живой веселой рябью. А на противоположном берегу, где Свияга делала петлю, чтобы влить свои сонные воды в Волгу, двигалась сотня стрельцов.

— Спешиться! Приехали! Пущай кони передохнут. Вон он, свияжский городок, — распорядился сотник.

Отряд сопровождал гонца, который вез касимовскому царю Шах-Али царскую грамоту и в знак особого расположения — соболью шубу самодержца.

— Жарко нынче! — гонец натянул поводья. — Ополоснусь, а то совсем запарился.

Он слез с коня, стянул с себя сапоги и, засучив портки по самые колени, вошел в студеную воду. Стрельцы терпеливо ждали, пока гонец мыл холодной водой лицо, шею, а потом, разогнувшись, с наслаждением вдыхал в себя лесной дух:

— Кажись, и полегчало.

Дзинь! — тонким зловещим звуком резанула воздух каленая сталь и со стуком вошла в грудь гонца. Он рукавом рубахи утер взмокший лоб, сделал два неуверенных шага по берегу и упал лицом в мокрый песок.

— Батюшки!.. Кто же это его?! — похватали стрельцы щиты.

Но стрел больше не было, и ветер беззлобно трепал листву.

Обступили стрельцы гонца. Хмуро сделалось на душе.

— Грамота… государева за рубахой, — прошептал он. — В руки… касимовскому царю Шах-Али…

Захрипел детина, и белая холщовая рубаха, ставшая ему саваном, обагрилась кровью.

— Черемисы поганые! — возмутился сотник. — Из-за дерева бьют! Не углядишь откудова! — И уже со вздохом: — Вот еще одного православного в татаровой земле хороним. А ну, служивые, взяли его, горемычного!

Стрельцы бережно подняли на руки обмякшее тело, вытащили из-под рубахи запачканную кровью грамоту, потом вырыли здесь же, на берегу, неглубокую могилу и положили туда убиенного.

Небольшой отряд стрельцов под радостный грохот пушек въехал в Иван-город.

Сотник легко соскочил с рослого жеребца перед самыми хоромами Шах-Али. Его остановили касимовские татары, которые ревниво оберегали покой своего господина.

— Хан спит! Не велел пускать! — преградил дорогу есаул.

Сотник отстранил стражника и запальчиво молвил:

— Грамота у меня от государя Ивана Васильевича к касимовскому царю!

Шах-Али был не один. Здесь же находился и сеид. Встав коленями на коврики, они молились. «Бесовскую свою веру поминают», — подумал стрелец. А Кулшериф, не замечая гостя, шептал:

— Я прошу прощения у Аллаха! И я обращаюсь к нему с покаянием. Господин мой! Прости мне грехи, и да ниспошлет Аллах благословение на Мухаммеда и на все племя его!

Напевное звучание незнакомого языка проняло и стрельца. Он молчал, не решаясь нарушить таинство.

Когда наконец молитва была окончена, сотник дал знать о себе, тихо кашлянув. Шах-Али недовольно повернулся, весь его вид словно говорил: «Кто это такой царя в полуденный час надумал тревожить?!»

А сотник уже протягивал грамоту касимовскому правителю.

— От государя Ивана Васильевича, — упредил он гнев царя. — Гонца-то убили в дороге, вот оно кровью и запачкано.

Шах-Али взял скрученный свиток, посмотрел на цареву, о двух орлах, печать, после чего развязал бечевку. Он медленно вникал в текст. И чем дальше Шах-Али читал, тем больше светлели его глаза.

Сотник, потоптавшись у порога, решил покинуть хоромины, он сделал шаг к двери, но был остановлен окликом:

— Постой, сотник! Новость у меня есть. Я беру замуж красавицу Сююн-Бике с сыном ее, ханом Утямыш-Гиреем. На Казань еду. Ханом! Объяви стрельцам, пускай гуляют. Пусть пиво и брагу пьют за здоровье Сююн-Бике. Угощу и правоверных, пусть пьют молочную водку!

— Вот за это спасибо, царь! — радостно воскликнул сотник. — А то мы в дороге все глотки сухарями передрали! Смочить нечем!

А сеид между тем благодарил Аллаха, восторженно нашептывая все его сорок имен.

— Позвать ко мне тысяцкого! — окликнул царь стоявшего у дверей казака.

Скоро в покои царя ступил бородатый и хмурый мужик с широким разворотом плеч. «Ох и любит Иван Васильевич в тысяцкие да воеводы детин огромного роста ставить!»

— Звал, царь?

Шах-Али, глядя в голубые глаза тысяцкого, строго наказал:

— В Казань мы едем. Царем я казанским стану! Когда будем въезжать в город, самовольства не чинить! — Шах-Али сделал короткую паузу, после которой со значением продолжал: — В Казани много русских в полоне. От полона их не освобождать! Я государем послан, мне и решать! Сам я все придумаю, иначе не могу, слово я дал брату моему Ивану Васильевичу. Кто же ослушается моего приказа, наказывать буду строго, не считаясь с чином!

Стрельцы и станичники гуляли три дня: пили брагу, белое вино и пиво. Молочной водкой упились и служилые татары. Только на стенах и башнях крепости стрельцы продолжали денно и нощно держать охрану. Караульную службу несли и в городе, дабы бесчинства предупредить и чтобы покойно кругом было.

На четвертый день Шах-Али в сопровождении тысячи стрельцов двинулся в столицу ханства. Служилая рать шла шумно: играл карнай, били барабаны, пели дудки. Стрельцы больше помалкивали, сжимая в руках знамена с изображениями Иисуса Христа. Касимовские татары победно сотрясали в воздухе бунчуки, и длинный конский волос трепетал на сильном ветру.

Шах-Али возвращался в Казань победителем.

Здесь хана ждали. Ворота града были распахнуты, и Шах-Али в сопровождении огромной свиты, большей частью состоящей из казанских мурз, въехал в кремль. Следом, позванивая бердышами, лениво двигались стрельцы, озираясь на диковинные молельные дома — мечети, на устремленные ввысь минареты, на девок, стыдливо прячущих лица от откровенного и горячего любопытства молодых воинников.

Все здесь было не так, все здесь казалось непривычным, чужим и оттого, быть может, притягательным.

Вдруг на дорогу, прямо под копыта коней, выбежал старик в длиннополой рубахе. По одежде — татарин, а лопочет по-русски:

— Сынки! Сынки, родимые! Дождался-таки! — кричал он. — Заступитесь за православного! В неволе томлюсь! Вот уже и счет потерял, сколько лет минуло! Татарову одежонку на меня напялили, молиться Аллаху заставляют! Будто за скотину нас басурманы держат! — жалился старик, хватая стрельцов за кафтаны.

— Глянь, стрельцы! А никак ли православный! — загудел сотник. — Иди к нам, старик! Не дадим в обиду!