Чтение онлайн

За окном потемнело, краешек желтого диска спрятался за темное грозовое облако. Нарастающий ураган все более неистово заставлял сгибаться в низком поклоне кроны деревьев. Усиливающийся ветер прошелся вдоль казанских улиц и разбился о каменные стены ханского дворца. Приближалась гроза.

Сююн-Бике молчала, она словно прислушивалась к далеким зарождающимся громовым раскатам.

— Что известно об улане Кучаке? — спросила она как можно спокойнее. Но ее волнение выдал вдруг ослабший голос.

— Он был пойман казаками урусского хана, когда переправлялся через Каму. Его заковали в цепи и отвезли в Москву.

За окном разразился гром, да такой силы, словно само небо упало на землю и разбилось на многие куски. Полил дождь, поначалу неуверенно, потом все больше набирая силу.

— Говори…

— Рассказывают, что хан Иван принял Кучака поначалу в своих покоях — вкусно угощал и сладко поил. Потом предложил улану принять православную веру. Кучак — истинный мусульманин, разве он мог согласиться?! Иван попытался склонить улана к крещению лаской, предлагал ему богатые земли около Москвы, давал большое жалованье — серебро, золото, отдавал ясак на урусские улусы. Кучак отказался от всего!

Сююн-Бике стояла у окна, наблюдая за тем, как большой, величиной с крупный орех град разбивается о мокрые камни. Чура замолчал, но голос Сююн-Бике нарушил затянувшуюся паузу:

— Рассказывай дальше… Я хочу знать… как умер улан Кучак.

— Ему отрубили голову, бике, — снял с себя тяжкую ношу Чура Нарыков. — Его и еще нескольких мурз казнили на базарной площади. Он умер с твоим именем на устах…

— Ступай, Чура. Мне хочется побыть одной.

Неслышно ушел эмир, только следом осторожно, словно опасаясь нарушить одиночество бике, скрипнула дверь.

— О Аллах, облегчи мои страдания! За что ты меня караешь?! Смилуйся надо мной, я всего лишь слабая женщина!..

Кулшериф всегда готовился к намазу [65] обстоятельно. Он тщательно совершил омовение: трижды ополоснул рот, нос, вымыл руки и ноги и только после этого отставил кумган [66] в сторону. Потом достал мягкий коврик и неторопливым шагом прошел в молельную комнату. Молился сеид по обыкновению усердно. Только в обращении к Аллаху Кулшериф становился сам собой — был нетребователен к судьбе и снисходителен к слабостям окружающих. Все в этом мире оказалось непостоянным: любовь, деньги да и сама жизнь. Только разговор с Богом не подвержен времени.

Помолившись, сеид с трудом распрямил затекшую поясницу, почувствовав, как тысячи маленьких иголочек впились в спину. После третьей молитвы должны были подойти Нур-Али Ширин и Чура Нарыков. Сеид с нетерпением ждал их. Кулшериф удобно расположился на мягких подушках и велел позвать музыканта.

Вошел хрупкий юноша, выжидающе замер в поклоне и черными, чуть удивленными глазами принялся наблюдать за движениями сеида.

Кулшериф поудобнее устроился на подушках, после чего небрежно махнул рукой:

— Играй, джигит!

Юноша достал из-за пояса тонкую длинную флейту, некоторое время, словно раздумывая, держал ее в руках, а потом бережно приложил к губам. Раздались нежные завораживающие звуки. Кулшериф закрыл глаза и слушал, как плавно разливалась музыка, заполняя собой все помещение. Сеиду представилось, что он находится среди пахучих душистых трав. Небо виделось ему голубым и чистым, только в самой вышине черной точкой среди голубого неба метится жаворонок. Его веселая заливистая трель то приобретала силу — лилась звонко и безмятежно, а то вдруг становилась нежной и хрупкой. Кулшериф видел себя в лесу на поляне. Вместо подушек — душистая мята, которая покрыла всю землю и пьянила, как дурман. А через густые кроны берез пробивались лучи вечернего, чуть розовеющего солнца. «Как прекрасна эта музыка. Разве что-нибудь на земле сравнится с ней?!»

Сеид видел себя молодым, полным сил, когда он любил и любили его. Он умел дарить не только слова, но и цветы. Он сочинял стихи! Как он был счастлив в то время!

Кулшерифу не хотелось вставать. Так и лежал бы, слушая то пение жаворонка, то трель соловья. Молодость… Где же ты? В каких краях затерялась? Разве справедливо пережить всех своих друзей и на ветхом пороге старости остаться в одиночестве?!

Кулшериф открыл глаза. И вновь увидел перед собой хрупкого юношу в длинной одежде, на маленькой аккуратной голове которого, как гнездо огромной птицы, возвышался турецкий тюрбан. Его тонкие, почти девичьи пальцы уверенно бегали по флейте, и мелодия приобретала все новые и новые звучания. Юноша и сам упивался собственной игрой. Он уже давно позабыл о дворце, в котором играл, позабыл о сеиде. Для него существовала только музыка.

Двери комнаты открылись, и в покои вошел есаул.

Кулшериф жестом подозвал к себе стражника, оперся слабыми руками о его литые плечи, проковылял к столу, на котором, неровно подмяв под себя скатерть, стояла большая чаша, до самого верха наполненная жемчугом. Старик любил этот камень, как никакой другой. Жемчуг тускнел, если его не грели руки человека; он походил на жизнь, которая становится неинтересной, если не было в ней остроты горя и безудержного веселья. По приказу Кулшерифа жемчуг собирали на всех реках, безжалостно вскрывая сочную мякоть моллюска. А потом, обработанный ювелирами и украшенный золотой оправой, жемчуг попадал на стол к сеиду.

Старик зачерпнул ладонью горсть камней и протянул юноше.

— Возьми себе… И пусть Аллах будет милостив к тебе. Я думаю, эта безделица принесет тебе радость. Надеюсь, ты получаешь не последний мой подарок…

— Я не стою этого, светлейший! — упал юноша на колени и коснулся губами шелковой полы халата сеида.

— Ступай! — отмахнулся сеид.

Юноша поднялся и, прижимая к груди горсть перламутровых зерен, попятился к выходу.

— Светлейший из светлейших, — обратился есаул к Кулшерифу, — гости ждут тебя.

— Скажи им, что я сейчас буду!

— Хвала Аллаху! — встретили карачи сеида дружным приветствием.

Старик ответил поклоном и, стараясь не смотреть по сторонам, прошел в дальний угол. Он еще не успел отрешиться от музыки, которая, как легкий дурман, не хотела отпускать его от себя. Она сумела, влившись в кровь, лишить сеида воли, отравила, сделалась губительной, словно опьяняющий разум опий.

Карачи расселись и ждали слов Кулшерифа. А он все не спешил, находясь в весеннем саду молодости.

— Кучака больше нет в городе, — наконец произнес сеид. — Но стало ли нам от этого легче? Урусский юрт на Свияге все более крепнет! Теперь мы остались одни, вместе с Кучаком ушли его сторонники. Давайте же вместе подумаем, что нам делать дальше!

Нур-Али качнулся всем телом на скрещенных ногах. Невольно вспомнилось былое. Сейчас на подносах перед гостями не было обильного угощения (до того ли!), а ведь Кулшериф некогда славился своим гостеприимством.

— Нам не сможет помочь даже султан, — размышлял Нур-Али. — А крымский хан? Впрочем, он нам тоже, видимо, не подмога. Он молод! И сейчас больше всего обеспокоен тем, как удержать власть!