Чтение онлайн

Подъехал тысяцкий.

— А ну прочь! — замахнулся он на старика плетью и уже тише, явно стыдясь своей горячности: — Не велено, родимый, не приспело еще времечко.

Старик так и остался стоять посредине дороги, а дружина неторопливо ехала дальше, туда, где стоял дворец казанских ханов.

— Так как же это, сынки? Как же это?! — растирал он по дряблым морщинистым щекам слезы обиды. — Не по-христиански это…

И стрелец, замыкающий колонну, почти мальчишка, проронил сердобольно:

— Прости, отец, не велено. Не за тем приехали! А ты жди, не отчаивайся!

Ворота строго заскрипели, а потом, растирая ржавчину, зацарапал многопудовый засов.

Наступал вечер. Сгущались сумерки.

Шах-Али не торопился встречаться с Сююн-Бике. Он терпеливо принимал поздравления мурз, выражавших свою преданность новому хозяину, и слушал игру дворцовых музыкантов.

И лишь когда Шах-Али наскучила музыка и даже танцы его наложниц, казанский хан вспомнил о своей новой жене. Он явился на женскую половину дворца.

Сююн-Бике сидела в окружении рабынь и служанок, которые расчесывали ей волосы. Девушки первые заметили хана, они прикрыли платками лица, гибкие их фигуры при этом изогнулись, словно березы под сильным ветром. Шах-Али терпеливо ждал, когда его наконец заметит ханум.

— Ступайте! — махнула рукой Сююн-Бике, и девушки, легкие и быстрые, будто сорванные ветром, унеслись через боковые двери.

— Ты прекрасна, Сююн-Бике, время совсем не властно над тобой! О твоей красоте говорят в народе, о ней слагают легенды. Правоверные, которым посчастливилось видеть тебя, говорят, что ты хороша настолько, что твоя краса затмевает блеск звезд! Даже луна в сравнении с тобой всего лишь тусклый камень! У моего брата Джан-Али был хороший вкус, он знал, кого брать в жены.

Сююн-Бике смотрела на Шах-Али, на его широкое, поросшее длинными редкими волосами лицо, на огромный живот, который невозможно было спрятать под камзолом…

«Как же он безобразен!» — вздохнула бике.

Она нашла в себе силы улыбнуться:

— Я рада приветствовать тебя, мой повелитель. — Взгляд Сююн-Бике сделался задумчивым. — У меня к тебе есть одна просьба.

Шах-Али, глядя на тонкие пальцы ханум, которые были украшены золотыми кольцами с сапфирами, учтиво ответил:

— Я выполню любую твою просьбу. Такую женщину, как ты, разве можно обидеть отказом?

— Хан, не начинай свое правление с казней.

«Ах вот оно что?! Оказывается, речь идет не о женских капризах, не о золоте. Она решила вмешаться в дела хана и заступиться за изменников!»

Шах-Али, не в силах справиться с подступившим гневом, зло прошептал:

— А вот этого не надо! Ты — только моя жена! Я — хан! И сам знаю, что мне нужно делать!

Шах-Али развернулся и, не сказав больше ни слова, оставил покои бике.

Не умел прощать обиды Шах-Али. Четвертого дня, после того как знатные мурзы приподняли его за четыре угла ковра в мечети и провозгласили новым ханом, он вспомнил про старых врагов. Стрельцы обходили дом за домом и, невзирая на чины и достоинства, хватали неугодных Шах-Али и, подталкивая их рукоятями сабель, вели на ханский двор.

Казань перестала удавляться: тот, кто еще вчера был могуществен и знатен, ныне становился гонимым и нищим. Тот, кто еще вчера был в тени, теперь занял место возле правителя. Из зинданов раздавались крики обреченных — в эти дни палачи не оставались без работы.

Всякое утро нового правления город встречал угрюмо: не стало слышно привычных голосов дервишей, выпрашивающих милостыню у дверей мечетей, даже базары теперь были не такие крикливые и беззаботные, как несколько дней назад.

Только голос муэдзина, созывающего народ, попрежнему оставался громогласным и пронзительным:

— Велик Аллах. Я исповедую, что нет Бога, кроме Аллаха! Я исповедую, что Мухаммед — посланник Аллаха! Спешите на молитву! Спешите к спасению! — И от себя добавлял: — Правители приходят и уходят, остается незыблемым только Аллах.

Мурза Чарун в тот день молился в одиночестве. Молился дольше и усерднее обычного.

— Да поможет мне Аллах в моих начинаниях!

А потом он неторопливо поднялся с колен, подобрал платок, на котором только что молился, и повязал им пояс.

— Все, что я делаю, идет во славу Аллаха! На благо Всевышнему! — подбодрил он себя словами, а потом спрятал под одежду кинжал и вышел из дома. У ханского дворца было пусто.

Некоторое время мурза стоял в тени густого клена.

— Аллах, ты на моей стороне. — Он наконец решительно шагнул из тени прямо к главным воротам.

Два стрельца преградили Чаруну дорогу.

— Куда лезешь? Аль стражи не видать?! — недовольно спросил один из них, выставляя вперед бердыш. — Не велено никого пускать!

Полукруглое острие бердыша мягко распороло кафтан, вышитый золотыми нитями.

— Посторонись! Посмотри сюда! — Мурза Чарун чуть приоткрыл кафтан, показывая стрельцам широкий кожаный пояс, украшенный жемчугом. — Я казанский карачи! Я могу заходить в ханский дворец, когда хочу!

— Не велено! — решительно оттолкнул мурзу стрелец.

Чарун поднял глаза вверх, туда, где был виден полукруглый свод мечети Кулшерифа, прочитал про себя молитву и тихо, словно говорил только себе, произнес:

— Да простит меня Аллах, что удар придется не тому, кому он предназначен!

Чарун выхватил из-за пояса кинжал и ударил стрельца в горло. Дружинник захрипел, брызгая на кафтан кровью, а потом, уронив бердыш, повалился на бок.

— Ах ты, нечисть басурманова! — махнул второй стрелец саблей.

Но, упреждая удар, за его спиной раздался голос хана:

— Оставь его!

Шах-Али подошел к Чаруну и, обнажив бледные десны, продолжал:

— Ты хотел убить меня, мурза? Так вот он я!

Чарун вдруг заметил, что у хана выросла большая бородавка у самого уха, которая заросла густыми волосами.

Мурза засмеялся.

— Взять его! — гневно дрогнули губы хана. — Ты умрешь сегодня первым!

— А ну, чего застыл?! — ошалело орал стрелец. — В яму давай! К сродственникам своим!

Великий государь прислал из Москвы гневную грамоту: «Царь казанский, холоп мой! Сказывают мне, что дел государевых ты чуждаешься! Про наказы забыл, а меж тем христиане в полоне томятся! А посему повелеваю тебе, царь казанский, из неволи православных освободить!»