Чтение онлайн

— Этот жалкий касимовский толстяк хочет погреть руки и на казанской казне! — Всегда спокойный Чура Нарыков сейчас был взбешен, голос его дрожал от гнева. Он нарочно не называл Шах-Али ханом, как было традиционно заведено, желая тем самым подчеркнуть, что, заняв казанский стол, он остался по-прежнему чужаком для всех. — Вчера он без ведома казначея отправил в Москву царю Ивану алмазов и злата без счета! Он распоряжается ханской казной как своей собственностью!

Недобро переглянулись карачи. Казанская казна не принадлежала никому в отдельности и вместе с тем принадлежала сразу всем! Сменялись ханы, власть переходила от одной группы казанских вельмож к другим. И единственное, что оставалось незыблемым, так это казна! И долг каждого хана был приумножать ее богатства! Хан не мог распоряжаться казной по своему усмотрению, единственный человек, который отвечал за сокровища, был казначей. Но даже и он, без согласия Большого Дивана, не мог потратить ни одной монеты.

Опять заговорил сеид:

— Шах-Али обещал уберечь нас от попечительства московского царя. Сам же он предал нас! Он обещал вернуть Горную сторону, отнятую гяурами, так где его обещания? Горной стороной, землей наших предков, по-прежнему распоряжается урусский воевода! Священная земля осквернена присутствием легионов неверных! А теперь уже и в самой Казани находятся стрельцы царя Ивана. Мы не должны были соглашаться на эти условия, мы просто отдали свой город гяурам без единого выстрела! Я каюсь, правоверные, что настоял на том, чтобы пригласить на ханство Шах-Али.

— Мы не виним тебя, уважаемый сеид, ведь и мы тоже больше действовали душой, чем разумом. Сейчас же нужно потребовать от Шах-Али, чтобы он вывел из Казани стрелецкий полк.

— Он не согласится на это. Шах-Али доверяет только урусским стрельцам.

Новую мысль высказал Нур-Али:

— Не следует забывать того, что Шах-Али в первую очередь — казанский хан! Его самого не может не задевать то, что он лишен половины своих владений. Нужно потребовать от Шах-Али, чтобы он добивался возврата Горной стороны!

— Это значит, что он должен идти на ссору с царем Иваном. Но Шах-Али предан ему больше, чем пес! Вряд ли нам удастся уговорить его.

В самое трудное время карачи всегда обращались к сеиду. Он был их судья и господин. Разве не сеид управляет Казанью в шаткое время, когда один хан изгнан, а другой еще не пришел? Так было заведено сто лет назад при Улу-Мухаммеде, обычай этот сохранился до сей поры. «Глазами сеида на землю смотрит Аллах!» — говорили правоверные. И Кулшериф почувствовал почти физически тяжесть свалившейся на него ноши. Кто же, как не он, должен разрешить этот спор?!

Кулшериф ладонью коснулся бороды. Этот его невольный жест знали многие — сеид принял решение и готов отстаивать его.

— Шах-Али не должен отмахнуться от нашей просьбы, то, что решили карачи, есть закон и для хана! Так было всегда! Если же хан все-таки отвергнет наше решение, — Кулшериф обвел взглядом всех мурз, и они застыли, ожидая последнего слова сеида, — мы сделаем то, что предначертано Аллахом… Шах-Али на казанском столе сменит другой хан!

Никто не заметил, как дрогнула занавесь. Но это был не ветер — из-за спин мурз вышла Сююн-Бике.

— Я сама переговорю с мужем. Если он действительно решил отказаться от своих улусов… — Бике вдруг замолчала… — Да простит меня Аллах, я не желала ему зла!

Шах-Али зажег свечи.

Ему нужно было собраться с мыслями, восстановить в памяти последние события, отписать письмо государю, а это возможно только при полном одиночестве. Даже любимая Ильсияр стала бы ему сейчас только помехой.

«Дела скверны, — вывел на гладкой бумаге казанский хан. — Мурзы и эмиры строптивы. Многих казнил, многих упрятал в зинданы. Однако карачи ропщут по-прежнему! Вижу, что они против меня и чего-то затевают. Но вот что?! Пока не ведаю».

Дверь в ханские покои чуть приоткрылась, и робкое пламя свечи прогнулось на легком сквозняке. Осторожно ступая, в комнату вошла Сююн-Бике. Шах-Али отложил в сторону остро заточенное перо и поднял на нее хмурые глаза. «Женщина! Как она могла показаться в покоях без зова господина?!» Но скоро его раздражение растворилось в светлой улыбке. Если хану могла помешать Ильсияр, то казанская госпожа лишней быть не могла.

Шах-Али невольно приподнялся и сделал шаг навстречу жене. Сююн-Бике, как и подобало женщине, склонила голову перед своим господином. Теперь она даже отдаленно не напоминала ту властную бике, какая впервые встречала его. Сейчас это была покорная жена. Его раба!

Шах-Али подошел ближе. Ему вдруг захотелось коснуться ладонями ее атласной, не знающей увядания кожи. Ему хотелось жадно мять в своих руках ее крепкое тело, целовать ненасытно, страстно. Но этот нечаянный порыв прошел так же нежданно, как и родился.

А Сююн-Бике вдруг упала к ногам Шах-Али и губами притронулась к одной из туфель. «Эта женщина умна и, видно, крепко усвоила заповедь Востока: для жены первый господин после Аллаха — муж!»

Свеча догорала, и быстрыми тонкими струйками в глубокую чашу стекал воск.

Сююн-Бике поцеловала вторую туфлю, затем она согрела поцелуями его холодные, иссохшиеся от возраста руки. Шах-Али почувствовал на ладонях теплое прикосновение, будто окунул их в живительный источник, и совсем рядом со своим лицом увидел ее большие горящие глаза.

— Как ты относишься ко мне? — тихо спросил хан.

Сююн-Бике только на миг осмелилась посмотреть в глаза мужа и отвечала:

— О великий казанский хан Шах-Али, ты мой муж, которого послал мне Аллах! И я благодарю небо за это. Ты — мой господин!

Эти слова хану были приятны.

«Какой у нее чудный и покорный голос! Так невозможно притворяться. Вот она, настоящая Сююн-Бике! Ее невозможно не полюбить. И разве удивительно, что Сафа-Гирей терял от нее голову?»

Но не о любви завел разговор Шах-Али:

— Знаешь ли ты, Сююн-Бике, что я не нахожу здесь ни у кого поддержки? Известно ли тебе, что от меня отвернулись даже прежние мои сторонники? А ведь это мой народ, который я полюбил всем сердцем! Хотя окружающим может показаться, что я бываю излишне жесток. Скажи мне, женщина, может быть, я был в чем-то не прав?

Сююн-Бике оставалась все той же покорной женой. Она припала к ногам своего господина еще ниже — так верная собака ищет ласки у строгого хозяина.

— Ты сам сказал, что я всего только женщина, что же я могу посоветовать?!

— Сююн-Бике, — двумя пальцами хан приподнял ее голову за острый подбородок. — Я знаю… Нет! Я уверен, что ты мне сможешь помочь! От меня что-то скрывают! Быть может, готовится какой-то заговор, я это чувствую кожей! Ты можешь смеяться надо мной, но я иногда просыпаюсь от страха за свою жизнь! Мне часто снится мой убитый брат, а я даже спиной ощущаю насмешливые взгляды мурз! Я раскрываю заговор за заговором! Но это только отдаляет меня от казанцев! Почему же правоверные стали ненавидеть меня еще больше? Почему я стал чужим для народа, которым был рожден?!