Чтение онлайн

– Я считаю, мы просто нужны друг другу. Обогащаем друг друга. Я считаю, от того, что Распутин не общается с Искандером, теряет не только Искандер, теряет и Распутин. Герметизация литературы в рамках своей модели обедняет ее. Убедить в необходимости державности читателей «Завтра» – небольшая заслуга, а ты попробуй своими державными мыслями заинтересовать читателя «Московского комсомольца»! Главное – не где говоришь, а главное – что говоришь…

– Ты считаешь себя писателем-одиночкой? Есть ли у тебя круг друзей-единомышленников, своя литературная ватага, свойственная любой молодой литературной поросли? Вот были акмеисты, символисты – неплохие ребята, к слову сказать, вот была деревенская проза, исповедальная проза, тихая лирика, вот была «проза сорокалетних», или «московская школа»… Сейчас есть кружки концептуалистов, постмодернистов, при московской организации все пробуют сколотить некий «новый реализм». У тебя были периоды сближения с той или иной литературной группой? Или ты всегда ходил наособицу? И второй вопрос сразу вослед первому. Кто на тебя повлиял? Кого числишь своими литературными учителями?

– У меня так получилось, что я всегда был сам по себе. Когда я печатался в «Юности», я все время чувствовал чужесть тех людей, которые группировались вокруг журнала. У них были иные взгляды на жизнь. Помню, уже в начале перестройки на каком-то сборище в «Юности» такую вакханалию затеяли по поводу событий в Вильнюсе. Они все это говорили, а я сидел и думал: «Боже мой, но я-то думаю совершенно по-другому!» К сожалению, недолгий период сближения с руководством Союза писателей на Комсомольском проспекте тоже закончился пониманием, что я для них чужой. Я все-таки противник крайностей. Уверен, что есть здравая середина, которая вбирает в себя лучшее. Крайность мировоззрения обедняет писателя. Испепеляет талант. Остается одна дидактика, левая ли, правая ли. Именно из-за давления крайностей, как правило малоталантливых, до сих пор левые не хотят понимать правых, правые не хотят понимать левых. Но мы же один народ, одна культура. Это мое одиночество чувствовали всегда и те и другие. И в ПЕН-клубе меня никогда своим не считали, смотрели как на врага, и на Комсомольском тоже видели во мне чужака. Так получилось, что у меня сначала произошел разрыв резкий с ПЕН-клубом, когда я слышал, как его лидеры, вымаливая подачки, предлагали на своих международных встречах отдать Курилы японцам, поддержать Басаева и так далее. Я возмутился, взбесился, и это закончилось ссорой со всем руководством ПЕН-клуба. А вскоре на минувшем съезде писателей России я поссорился и с его руководством. Для одних я был недостаточно космополитичен, для других недостаточно патриотичен. Видимо, это моя судьба, которую мне и мыкать до конца дней. Писатель, идущий своей дорогой, обречен на одиночество… Я свое одиночество осознал уже давно. Помнишь мою статью в пилотном номере газеты «День» в декабре 1990 года? Вышла она под названием, которое ты придумал: «Из клетки в клетку». А первоначально она называлась «О праве на одиночество». В состоянии творческого одиночества я и способен сотворить нечто серьезное. Люди, сбитые в группы, не развиваются в крупных художников. Чувство локтя помогает в борьбе за жизнь, но мешает творить искусство.

– Я считаю проще. Когорты единомышленников почти необходимы в молодости, они были, есть и будут. К зрелости любые когорты рассыпаются. А союзы писателей – это не столько творческие группы единомышленников, сколько необходимые корпоративные объединения на широкой идеологической основе. Что отрицать, потеряв единый творческий корпоративный союз, и потеряв по вине наших либералов, в результате мы потеряли абсолютно все нажитое имущество, все издательства, все дома творчества и поликлиники. Мы сами отдали свое же добро сомнительным новым русским, а теперь выживаем в одиночку… Ну а кем ты себя считаешь по своей стилистике? Традиционным реалистом? Или, как заметил Михалков, «последним советским классиком», то есть последователем соцреализма? Был ли тебе близок и интересен русский авангард?

– Если достижения постмодернизма и останутся в литературе и общественном сознании, то только благодаря тому, что писатели-реалисты, и я в том числе, активно их использовали. К широкому читателю постмодернизм приходит через реалистическую литературу. Никто из простых читателей не будет читать и даже листать чистых постмодернистов. Это в лучшем случае писательская лаборатория. Но люди же не питаются лабораторными мышами, они питаются говядиной, жареной картошкой, а лабораторные мышки – они для опытов. Даже не для кошек. Наш отечественный реализм всегда славился тем, что он активно впитывал в себя все полезное из опыта авангарда. Возьмите и Булгакова, и того же Солженицына… Думаю, что мой роман «Козленок в молоке» – это не только полемика с постмодернизмом, но и активное использование его приемов. А относительно своих учителей… Мне кажется, в меру отпущенных мне способностей я продолжаю традиции того течения, которое Бахтин называл «гротескный реализм». Бахтин писал, что гротескный реализм выходит на первый план в эпоху революционных сломов, когда новое сменяет старое. Это, конечно, сатирический реализм. Такого много было в послереволюционный период.

– Конечно, от Булгакова до Вагинова, от Зощенко до Ильфа и Петрова, да и Олеша, и ранний Катаев, и даже кое-где Платонов. Не забудем про глыбу Маяковского…

– Гротеск – это преувеличение недолжного, как точно заметил один из философов. Интересная деталь: с годами гротескный реализм стал все больше высмеивать новое и поддерживать старое. Раньше считалось, что в такой сатирической гротескной литературе высмеивается старое. Но история все время доказывает, что новое гораздо агрессивнее, безнравственнее, противоестественнее, чем устоявшееся старое.

Старое – это всегда уже уравновешенные нравственные отношения, все былые революционные сдвиги приглажены, согласованы с национальным характером народа. Подлость вытеснена на периферию. Новое все перемешивает, ликвидирует устои, традиции, моральные принципы. И гротескный реализм в таких условиях в этой мешанине опять начинает сдвигать на периферию все безобразное и безнравственное, вкинутое в нашу жизнь. Это очень важная функция литературы. Такой устоявшейся стабильной системой была и советская цивилизация. В устоявшейся советской системе при всех ее минусах выход на первые роли в стране таких проходимцев, как Чубайс, был невозможен. Там была другая болезнь, за счет количества фильтров в номенклатуру попадало много серых, заурядных людей. Но чтобы в Политбюро сидел проходимец Чубайс – это было исключено. Он бы проворовался еще на уровне директора Дворца пионеров. Его бы исключили из партии, и на этом карьера закончилась. Или такой проходимец, как генерал Дима, кто бы ему доверил важный пост? Гротескный реализм первым начинает заниматься такими типами, а потом уже их высмеивает все общество. Ты видишь, как одиозные личности постепенно уходят с политического горизонта. Уже перед глазами мошной не трясут. Это процесс выздоровления общества. Пройдет время, и мы с тобой увидим на скамье подсудимых проходимцев, которые там давно уже должны сидеть по всем международным законам. Уверен, придет и другой тип чиновника, не такой вороватый, более ответственный. Пора законопачивать ворюг лет на пятнадцать, чтобы мало не казалось.

– В Китае взяточников расстреливают регулярно, до сих пор. В Ираке, Иране тоже. Ну ладно, мы – общество гуманистов, возьмем американский опыт с невиданными для России тюремными сроками, по двадцать – двадцать пять лет. Быстро охота отпадет. Только тогда-то и восторжествуют права человека, не бандита, не коррупционера, не развратника, а человека, ныне униженного всей этой господствующей кодлой, о которой помалкивает давно уже прикормленный Сергей Ковалев. Но кто способен на это? Твой адмирал Рык? Ты по-прежнему мечтаешь о своем адмирале Рыке во главе России?

– Естественно, каждый нормальный человек мечтает о лидере, который наведет в стране порядок. В здравом, нормальном смысле слова – закон и порядок. Кстати, в этом и один из смыслов булгаковского романа «Мастер и Маргарита». Если политические силы не способны навести порядок, то пусть это сделают инфернальные силы. Инфернальное зло побеждает бытовое, земное зло ради честного человека. Все русские классики мечтали о нормальном порядке в России. Гоголь, Булгаков, Салтыков-Щедрин – они и есть мои учителя. А также Ильф и Петров, хотя их романы и недолюбливают наши патриоты. Очень талантливые и близкие мне писатели. Их ругают за богоборчество, за глумление над отцом Федором. Но странно сегодня рассматривать всю богоборческую эпоху 20–30-х годов, от Платонова и Булгакова до Есенина и Ильфа и Петрова, с точки зрения ортодоксального Православия. Это другой вид проявления человеческого духа, другая грандиозная попытка. Может быть, Бог их быстрее простит за сотворение великой человеческой утопии, чем иных кажущихся православными писателей…

– А ты сам себя считаешь православным человеком?

– Я крещен в младенчестве. Родители тоже крещеные. Естественно, и это характерно для нашей эпохи, истового православия в семье не было. Родители были коммунисты. Я годам к тридцати стал читать литературу по христианству, пытался постичь и ритуал, и обрядовость, но до сегодняшнего дня к мистическому трепету приобщения еще не пришел. Боюсь, что это беда всего поколения. Чтобы ощущать мистический трепет, надо с детства быть внутри церковного мира. Чтобы тебя водили мальчуганом к Причастию. Чтобы ты воспринимал веру на уровне незамутненного детского сознания. Придет ли когда ко мне этот мистический трепет – не знаю. Иногда такие страдания человеку выпадают, что они и в старости приводят к Богу.

Но я вырос в православной среде, где на бытовом и нравственном уровне сохранялись все заповеди Господни, в этом плане я православный человек. Мироощущение меняется медленно, и даже самым лихим богоборчеством его не сокрушить. В церковь русские люди не ходили, но жили-то по православным законам. Это очень важно. Скажем, мама у меня была секретарем партбюро своего маргаринового завода. Пришла как-то домой задумчивая, говорит: «Нет, все-таки этого нельзя делать». Спрашиваю, что случилось. «Понимаешь, у нас была делегация из ГДР, и они мне как парторгу подарили плед. Я взяла. А сейчас думаю. Ведь это всей нашей организации подарили, вот мы и разыграем в лотерею, кому из девочек достанется…» По-моему, это типично православный, общинный подход, и партбюро здесь ни при чем.

– Хочу вот еще о чем спросить. Ты – один из активно пишущих писателей. Но тебе этого почему-то мало. То ты возглавляешь весь писательский комсомол, то ты руководишь газетой «Московский литератор». То идешь работать на телевидение, то создаешь альманах «Реалист». Рвешься в политику. Помня все твои активные вторжения в общественную жизнь, я не могу их объяснить только какими-то карьерными или материальными соображениями. Они, наверное, есть, и это естественно, но много же было и просто дополнительных нагрузок, лично тебе ничего не дающих. Откуда это у тебя? Тебе не хватает одной литературы? Ты такой не один. Не говоря о такой общественной глыбе, как Александр Проханов, назову и Куняева, и Бородина, и мурманчанина Виталия Маслова, неугомонного общественного деятеля, Петю Краснова… Что это тебе дает? А кто-то, скажем Владимир Личутин, пишет, и больше ему ничего не надо, хватало бы на хлеб… Иная природа таланта.