Государственная недостаточность. Сборник интервью
Шрифт:
– Может, они искренне заблуждались?
– Когда человек заблуждается по нескольку раз в году в зависимости от того, кто платит, это называется по-другому. Презрение к интересам Отчизны – вещь постыдная. Когда это войдет в моральный кодекс нового русского, страна изменится. И тут очень многое могут сделать деятели культуры. Люди, независимо от того, сколько у них денег на счете, склонны к подражательству. Просто они сегодня подражают не тем героям и персонажам.
– Среди наших новых русских вы часто встречали людей, которые делают добро не для того, чтобы налогов поменьше платить?..
– Встречал. И среди них много творческих, энергичных людей. Но с самого начала они были поставлены государством в безвыходное положение. В минувшее десятилетие хорошо заработать, не преступив закон, было фактически невозможно. Все оказались преступившими черту: и те, кто занимался рэкетом, и те, кто открывал колбасное производство. Сделано это было специально – чтобы новый класс был в полной зависимости от режима, был управляем. Это очень грамотно использовалось в целях поддержания абсолютно безнравственного ельцинского режима. И таким образом режим, который должен был рухнуть еще в 1993-м, продержался до 2000 года.
– В своей книжке вы написали, что есть только две важные вещи: женщина, которую любишь, и книга, которую пишешь…
– Это не я, это мой герой говорит.
– Вы с ним не согласны?
– Согласен.
– Женщину, которую любите, не настораживает ваш опыт, ведь от привычек так трудно избавляться, а «тему» вы знаете хорошо?
– У меня достаточно редкая в писательских кругах ситуация: 27 лет я женат на одной женщине. Моя жена всякий раз, прочитав новую вещь, смотрит на меня долгим изучающим взглядом, потом вздыхает, вспомнив, что она писательская жена, и, как говорил Фадеев, продолжает жить и делать свое дело.
– Вы редактор «Литературной газеты». Назовите несколько имен, которые, может, и не очень на слуху, но с которыми вы связываете определенные надежды.
– Во многом я пошел в «Литературку» потому, что меня задевало разделение нашей интеллигенции на духовно-культурные гетто. В это десятилетие плодотворный диалог между традиционными для России либерально-индивидуалистским и державно-почвенническим направлениями был утрачен. Они не то что полемизировать – замечать друг друга не хотели! Надо было соединить в одном издании людей разных взглядов, разных политических лагерей и снова заставить их вести плодотворные дискуссии. Я знал: ныне покойного уже Проскурина никогда не напечатают ни «Независимая газета», ни «Известия», а «Завтра» не напечатает Фазиля Искандера…
Сейчас мы по своей идеологии, увы, находимся где-то на уровне 1927 года, когда рассуждали приблизительно так: «При царе-то? Ну, были приличные люди… Толстой… Хотя, конечно, путаник был… Гоголь… Хотя и религиозный был, но ничего вроде был мужик…» Так и мы: «Шолохов? Коммуняка, конечно, но ничего…» Вот это революционное, черно-белое мышление, которое снова навязали одному из самых культурных народов, чудовищно.
Что касается имен, их немало. Чтобы никого не обидеть, скажу так: «Литературка» для того и существует, чтобы быть путеводителем по серьезной культуре. Читая нашу газету, вы получите полное представление о реальном современном литературном процессе, а не восторги по поводу сочинений товарища по партии или филиппики в адрес идеологического врага и к тому же неверного любовника…
У сатириков не бывает легкой жизни
Первые книги Юрия Полякова сразу по выходе становились событиями в современной литературной жизни. Достаточно напомнить успех «ЧП районного масштаба», «Работы над ошибками», «Ста дней до приказа». Они стали бестселлерами того времени у самого читающего народа в мире, а также предметом схваток в Союзе писателей, на партийно-комсомольских и министерских заседаниях. Примечательно, что тогда, в середине 80-х, категорически против повести об армии «Сто дней до приказа» выступил один из влиятельных заместителей начальника ГлавПУРа генерал Д. Волкогонов, обернувшийся спустя несколько лет ненавистником и обличителем советской эпохи. Подобные обличители известны поименно, последствия их рьяной деятельности налицо. Свое осмысление происшедшему в стране дает и Юрий Поляков – в романах, повестях, пьесах, публицистических статьях. Недавно в издательстве «Молодая гвардия» вышел четырехтомник писателя.
– Юрий Михайлович, что чувствует писатель, принимая из типографии на руки еще совсем тепленькое свое собрание сочинений?
– Уточню: это не полное собрание сочинений, а скорее «полное избранное». Конечно, мне приятно, что в моем поколении я первый писатель, выпустивший такое почти полунаучное, с комментариями, четырехтомное издание. Но я бы сказал, важен не момент, когда ты уже получаешь на руки свое собрание сочинений, а сам процесс подготовки его в печать, когда еще и еще раз перечитываешь издававшиеся ранее произведения, находишь ляпы, шероховатости, убираешь недостатки. У меня, когда я пишу, меньше 15–20 редакций не бывает, пока не увижу, что улучшать уже некуда. И все равно, проходит полгода – и понимаю, что для нового издания есть над чем поработать.
– Действительно, нет предела совершенствованию. Для меня оказалось приятной неожиданностью, что мой семнадцатилетний сын, лениво перелистывая один из томов вашего нового издания, вдруг увлекся и сейчас запоем читает «Замыслил я побег…». Знаю из собственного опыта, как трудно заставить его читать. Значит, зацепило, сказал, что «есть над чем подумать». И просил спросить у вас, насколько автобиографичны ваши произведения?
– Биография писателя соотносится с его текстом примерно так же, как тело танцора соотносится с танцем. Естественно, что писатель лепит книги из своего жизненного материала, из личного опыта, из судеб тех людей, с которыми соприкасается. Но у каждого писателя есть своя малая родина: Вологодская, Сибирская, Архангельская. И этим принято гордиться. А я – коренной москвич в третьем поколении. Мои бабушки и дедушки приехали в Первопрестольную из рязанских уездов. Мать и отец родились уже в Москве. Я сначала жил на Маросейке в коммуналке, потом – на Бауманской, в общежитии завода, на котором трудились родители, работал в райкоме комсомола на Басманной. Это все моя малая родина – рабочая Москва, где и действуют мои герои. А сам я писатель городской.
– Вы и в самом деле не набрали полбалла на истфаке МГУ и поэтому поступили в педагогический институт, подобно герою из «Ста дней до приказа»?
– Нет, это уже художественный вымысел. На самом деле я готовился в архитектурный институт, учился на подготовительных курсах. Но, слава богу, вовремя понял, что в области изобразительного искусства имею весьма скромные способности. И уже много позже оценил принятие такого интуитивно верного решения. Самое главное в жизни (это тоже осозналось с годами): не дай бог выбрать профессию, где тебе придется все время бороться с собственными недостаточными способностями. На это уходит жизнь, портится характер, для самого себя и окружающих человек превращается в чудовище…
К счастью, я вовремя переориентировался на филологию. Хотя потом все равно бы вырулил на писательство. Но благодаря принятому решению смолоду получил филологическое образование, что писателю необходимо.
– Даже более необходимо, чем Литературный институт?
– Конечно! Литинститут в основном не столько учит, сколько людей мучит, потому что там человек попадает в несколько искусственную атмосферу этакого инкубатора гениев, и развитие его идет, к сожалению, в ином направлении. Сразу появляется завышенная оценка себя со всеми вытекающими отсюда последствиями.
– Пока непризнанные гении ищут выход к читателю и признанию себя, любимых, наш печатный рынок буквально ломится от груды псевдолитературы. На ларьках, в электричках почему-то охотнее раскупаются детективы, кроссворды, любовная тематика. Неужели таков спрос нашего некогда «самого читающего народа в мире», который рождает такие предложения всей этой окололитературной чепухи?
– Массовая литература существовала всегда – и в XVIII, и в XIX веке. Но это только бизнес, который к высокохудожественной литературе не имеет никакого отношения. Серьезная проза, поэзия требуют определенных душевных усилий, определенного эмоционального напряжения. Но и серьезную литературу тоже читают, просто она расходится не такими большими тиражами. Это во всем мире так.