Чтение онлайн

– Однако в советское время так не было.

– В советское время было не совсем так. Во-первых, не было такого рынка развлекательной литературы и такой системы рекламы этой литературы. Во-вторых, при советской власти тоже выходили детективы, приключенческие романы, и тиражи у них были при всем при том недостаточные. Но спасибо советской власти, которая культивировала книгу, чтение. Мы отличаемся от Запада тем, что наш слой почитателей настоящей литературы намного больше, чем за рубежом.

– Но этот слой все сужается и сужается. Учителя, родители за голову хватаются от незнания, как сегодня увлечь молодежь чтением.

– Сужается, потому что меняются отношения в обществе. В советское время привычка к серьезному чтению воспитывалась десятилетиями. Это была важнейшая государственная программа, пусть даже и с определенными идеологическими знаками. А теперь воплощается программа наоборот: на отучивание от серьезного чтения. И закончится это только тогда, когда руководство начнет заниматься интересами страны, а не проблемами сохранения своей власти. Кстати, на Западе уже спохватились и начали огромные деньги вкачивать в образовательные программы.

– Хотелось бы и в России говорить о нашем будущем с оптимизмом. Но я пока не вижу на то оснований.

– Подвижки есть. В 1992–1995 годах издательства вообще не издавали серьезной литературы. Вообще! Если только какой-то грант, иностранная подачка образуется. А сейчас почти у всех издательств есть своя серия классики, современной прозы, поэзии. И эти книги, пусть не сотнями, но десятками тысяч, расходятся.

– Сын моих друзей как-то попросил объяснить, почему многие свои трагические, по сути, произведения классики мировой и особенно русской литературы называли комедиями? Бальзак большинство своих романов об уродстве буржуазного общества объединил в цикл «человеческой комедии». «Горе от ума», «Без вины виноватые», «Вишневый сад» – тоже комедии. Адресую этот вопрос вам.

– Думаю, это естественно. Потому что трагизм, как экзистенциальный тупик, острее воспринимается именно на контрасте с ироническим осмыслением жизни. Смех и слезы не случайно вместе. В принципе в нашем трагическом бытии очень много смешного. Взять пример с тем же Ельциным. Когда этот человек появлялся на телеэкране в последние годы президентства, он был настолько нелеп, смешон, что можно было от смеха упасть с дивана. Но никто не падал, потому что все понимали, сколько горя, сколько бед принес этот человек России и сколько судеб поломалось из-за того, что на переломе веков история втюхала нам такого деятеля. Вот он – трагизм. Да, смешон, но для великой страны – это трагедия. И так часто в жизни.

– Гоголю принадлежит мысль, что быть высмеянным боится даже тот, кто уже ничего не боится. Подобной точки зрения придерживался и Салтыков-Щедрин: «Ничто так не обескураживает порока, как сознание, что он угадан и что по поводу его уже раздался смех». Критики отмечают, и я с ними тоже согласна, что писатель Юрий Поляков – продолжатель сатирического направления в современной литературе. Читаешь вашу книгу: смешно. Закончил – становится очень грустно. Человеческая комедия не имеет конца. Вот и главным героям у вас далеко до положительных. С чем это связано?

– У меня действительно есть хорошие учителя – Гоголь, Салтыков-Щедрин. А положительный герой – все-таки прерогатива романтической литературы. Я же писатель, и вы это заметили, с сильным сатирическим элементом. А у сатириков положительного героя не бывает – таков закон жанра. А если нет положительного героя, то его отсутствие уже рождает голод читателя по такому герою. В этом я вижу и свой вклад в проблему положительного героя. Но есть литература, где существует герой, которому хочется подражать. У меня такие не получаются, хотя я и пытался с этим бороться.

– А как же ваш Костожогов из «Козленка в молоке»? Слышала, этот образ отчасти навеян вашим любимым поэтом Владимиром Соколовым.

– Когда закончил этот роман, дал почитать его критику Владимиру Куницыну. Он тоже говорит: «Здорово. Но у тебя же нет ни одного положительного героя! Сделай хоть одного, чтоб душа отдохнула». Я пошел на поводу у критика, напрягся и в уже готовый роман вставил Костожогова, причем специально придумал фамилию, созвучную с гоголевским Костанжогло. Помните, во втором томе «Мертвых душ» был такой не удавшийся писателю образ положительного помещика? Никто из критиков не заметил этой аналогии, и только актер Владимир Заманский, читая сценарий фильма «Козленок в молоке», почувствовал сходство фамилий. Ну а про «Козленка…» говорят: «Хороший у тебя роман. Только на хрена тебе Костожогов?» Я им: «Так он же положительный!» – «Ну и что ж, что положительный. Он как кость торчит из романа». Вот что значит пытаться совершить насилие над своим художественным чутьем.

– Вас нередко называют лидером гротескного реализма. А вы сами согласны с критиками?

– Меня критика не любит. Критик обычно чувствует себя этаким воспитателем даунов. Взял он такой экземпляр – безвестного, никому не интересного писателя и начинает о нем писать, выискивать в его творчестве какие-то чудеса, особенности. Словом, раскручивает и получает от этого удовлетворение. А я всегда путаю критикам карты: мои повести привлекают внимание читателей без их участия, без их рецензий. И критикам только остается объяснять, почему та или иная вещь имеет успех. Поэтому критика всегда относилась ко мне достаточно скептически. Причем при советской власти говорили: «Ну, вы ж понимаете, он берет жареными фактами: армия, комсомол…» Хотя кому из писателей мешали писать на эту тему? Миллионы людей были и в армии, и в комсомоле, работали в школе. Но почему-то никто об этом не писал.

– Действительно, резонанс тех ваших книг был ошеломляющий. И говорили, что темы конъюнктурные…

– Ну ничего себе, конъюнктурные! «Сто дней…» семь лет в столе лежала, «ЧП…» пять лет дожидалось своего выхода. Ну да Бог с ним, с прошлым. Теперь-то рынок! Кто бы из критиков объяснил, почему «Козленок…», роман вроде бы о писателях, выдержал столько изданий, в Театре им. Рубена Симонова уже сотый спектакль по нему прошел – и все время аншлаг. Почему «Замыслил я побег…» за три года семь раз издавался и на прилавках не залеживается?

– Так какие же претензии тогда к вам у современной критики?

– Либеральная критика меня всегда не любила за мое ироническое отношение к нашей либеральной интеллигенции. Плюс моя публицистика. Если б не это, меня худо-бедно еще бы терпели. Но то, что я, помимо художественных произведений, в конце 80-х – начале 90-х писал острые политические статьи и публиковал их во всех изданиях, от «Правды» до «Московского комсомольца», простить не могут.

– А вы?

– Для меня важно, чтоб моя точка зрения, мои мысли дошли до читателя, охватили как можно больший круг. Если вы положите рядом мои статьи, опубликованные в «Правде», «Независимой газете», «Московском комсомольце» или «Завтра», то увидите, что они об одном и том же. И конечно, кто ж из либералов мне простит, когда в 1993-м наша московская либеральная интеллигенция призывает «раздавить гадину», а я печатаю статью «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция!». Или когда все умиляются на «свободу слова», а в «Литературной газете» в 1998-м появляется моя «Фабрика гроз» – о разлагающей, антигосударственной позиции нашего телевидения. Это теперь уже соглашаются, что были не правы, когда славили боевиков, но тогда об этом мало кто говорил.