Государственная недостаточность. Сборник интервью
Шрифт:
– Получается, деньги сейчас – главный стимул и двигатель «прогресса». Но при этом в некоторых изданиях все-таки ищут и истинную национальную идею, полемизируют относительно патриотизма. Не миновала чаша сия и возглавляемую вами «Литературную газету». Думаете, найдете?
– Смысл моего прихода главным редактором в «Литературную газету» и в том, чтобы на ее страницах вновь появился весь спектр мнений, существующих в обществе. А национальная идея сейчас не может быть сформулирована однозначно. Объясню почему: все прошедшее десятилетие в России главенствовали три направления нашей мысли: либерально-западническая, консервативно-белая и красная идеи. Они существовали, как бы замкнувшись в своих интеллектуальных гетто. Между ними не было серьезного диалога, речь шла о нюансах.
– Ничего себе «нюансы», когда и почвенники, и либералы, и державники так оголтело обрушились на коммунистов.
– Ну а на кого им еще обрушиваться, если до этого власть принадлежала коммунистам? Естественно, всегда ругают тех, кто был в предшественниках. Сейчас в народе уже ругают и Горбачева, и Ельцина.
Мы в своей редакционной политике хотим представить самые разные бытующие в обществе мнения и позиции, давая слово и трудовой интеллигенции: учителю, библиотекарю, врачу, инженеру. А «Литературка» всегда была газетой для интеллигенции. Национальная идея отражает уровень элиты в обществе. Ленин ведь тоже не от станка пришел. Тут не надо впадать в рабфаковский раж. Другое дело, народ для того и кормит свою элиту, чтобы она потом транслировала настроения самого народа, их оформляла, обдумывала, формулировала и т. д.
– Мы столько говорили о власти – политической и духовной. А как власть к вам относится?
– Совсем недавно я стал лауреатом литературной премии «России верные сыны» в номинации «Драматургия». А перед этим последнюю свою литературную премию Ленинского комсомола получил за повесть «ЧП районного масштаба» в 1986 году. Прошло пятнадцать лет. У меня за это время вышло около 30 книг, идут спектакли, снято несколько фильмов, я писал публицистику, принимал участие в нескольких серьезных проектах… Вот вам и ответ. Кто ж любит, когда ему говорят правду?
– Но тем не менее именно за эту правду при советской власти вам дали премию Ленинского комсомола. Что за противоречие?
– Дали. В те годы советская власть тоже уже начинала довольно серьезно трансформироваться и изменяться. И если б не произошел переворот 91-го, неизвестно, как бы развивались события. Просто советской власти не дали довести преобразования внутри себя. Да и происходили они под улюлюканье, подталкивания в бок и т. п.
При всем при том при советском строе работала обратная связь: писатель – власть. Как это теперь ни странно звучит, советская власть (если, конечно, с ней не шли на откровенный конфликт, как диссиденты), в общем-то, инакомыслящих иной раз и поощряла. Разве «Прощание с Матёрой» было хвалебным для советской власти произведением? Но Валентин Распутин получил за нее Государственную премию. То же можно сказать и о творчестве Астафьева, Искандера… Но чтобы нынешняя, демократическая, власть поощряла инакомыслящих или критически к ней относящихся – я такого не знаю. И спокойно к этому отношусь. Считаю, что о регалиях писатель должен думать в последнюю очередь. Для меня самая настоящая награда – это полные залы в театрах на моих спектаклях. Это – постоянное переиздание книг и их быстрое исчезновение с прилавков. Это – постоянные вопросы на встречах с читателями: «А почему в нашем городе нет ваших книг?» Оказывается, они расходятся быстрее, чем справляются с заказами книготоргующие организации.
– Скоро Новый год. С какими надеждами, настроением вы его ждете? Ваши личные планы?
– Личных планов особенно нет. Настрой, внимание – «Литературной газете». Минувшие десять лет я был в глухой оппозиции к ельцинскому режиму, не скрывал этого: писал о своих взглядах в книгах, статьях, когда удавалось, говорил на телевидении, на радио. Это морально тяжело – быть в оппозиции к своему государству. Но я же не виноват, что во главе государства встали люди, место которым или в тюрьме, или в дурдоме, или на интеллектуально-духовной инвалидности. Я ни за кого из них не голосовал, был в оппозиции как гражданин.
Сейчас я себя в оппозиции к государству уже не чувствую. При всех недостатках, недоработках оно все-таки снова учится быть государством: не разрушителем собственной страны, а строителем, охранителем, созидателем. Для себя вывел формулу, что писатель, если он настоящий писатель, всегда будет находиться в оппозиции к власти. К государству – в крайнем случае. Но нельзя воспринимать оппозиционно саму идею российской государственности.
Наши небоскребы рухнули раньше
У Юрия Полякова никогда не было проблем с имиджем: он рано вошел в литературу, и притом с парадного входа. Сначала это были стихи – азартные, дерзкие, ироничные, например о троллейбусе, в котором «жил и работал поэт Поляков». Потом был взрыв общественного мнения, вызванный его повестями: «ЧП районного масштаба», «Работа над ошибками», «Сто дней до приказа». Кстати, против последней повести в середине 80-х выступил влиятельный тогда заместитель начальника ГлавПУРа генерал Дмитрий Волкогонов…
А Поляков писал, невзирая ни на что, прозу, публицистику, киносценарии, ухитряясь попадать в самые болевые точки нашей расхристанной действительности. А еще успевал просвещать с телеэкрана, редактировать журнал, поддерживать молодых писателей. Он заметно обновил «Литературную газету», став в прошлом году ее главным редактором. Прошлый 2001-й можно считать годом Полякова: в двух московских театрах с аншлагами пошли спектакли по его пьесам. Снятый по повести «Небо падших» фильм «Игра на вылет» завоевал приз на одном из кинофестивалей, начались съемки фильма по повести «Козленок в молоке», в издательстве «Молодая гвардия» вышел четырехтомник писателя, наконец, в конце года он стал лауреатом новой престижной премии «России верные сыны». Сегодня Юрий Поляков – наш собеседник.
– Юрий Михайлович, вы писатель, который стал колебателем основ советской империи. В своих первых повестях подвергли критике армию, комсомол, образование. По логике вы должны были примкнуть к стану демократов, но этого не случилось. Почему?
– Я принадлежу к поколению писателей, пришедших в литературу в 70-е годы. Мы повторили ситуацию, в которой оказались наши предшественники конца XIX – начала XX века, то есть предреволюционного периода. Дело в том, что наша точка зрения, наши искренние призывы, наши оценки были нечестно использованы политиками. Когда я писал о том, что мне не нравится в комсомоле, я не считал, что не должно быть серьезной огосударствленной молодежной организации. Когда я писал о том, что мне не нравится в армии, я не считал, что молодой человек не должен служить в армии. Когда я писал о проблемах школы, я не считал систему советского образования непригодной.
Русская литература вся социально сориентирована. Традиционно отечественная литература всегда говорила о том, что человека унижает, что мешает ему жить. Русская классическая литература и советская литература – это единый процесс. В советскую эпоху были писатели внутренне свободные – Валентин Распутин, Юрий Трифонов, и были писатели, что называется, крутые соцреалисты. И мы – писатели 70-х годов – в советской версии продолжали задачи русской классической литературы. Мы не ставили под сомнение положительную сторону советской цивилизации. Мы говорили о том, что плохого нам не надо, а давайте развивать хорошее. Но использовано это было совершенно иначе. Все хорошее: относительная социальная справедливость, гарантия образования, здравоохранения, отдыха, поддержка государством культуры и масса других вещей – было вышвырнуто. А то, что нас смущало: несправедливость, чрезмерная идеологизированность – напротив, приняло чудовищные формы.
В 1993 году ко мне подходили и говорили: «Юра, что ты делаешь? Зачем протестуешь против расстрела Белого дома? Ты просто молчи. А за твои советские критические повести тебе все будет: переиздания, должности». Но для меня это неприемлемо. Становясь серьезным писателем, ты становишься участником сложнейшего духовно-исторического процесса, и все твои лукавства, приспособленчества остаются навсегда. Мы как-то забыли о том, что русский писатель в XIX веке всегда ценился не за умение пристроиться в кильватер к очередной власти, а за обостренную совестливость.
– Сергей Михалков назвал вас последним советским писателем.
– Действительно, я развивался как советский писатель, во мне никогда не было диссидентского запала, желания разрушить все любой ценой. И сегодня в моем отношении к окружающей действительности ничего не изменилось. Мне, как и раньше, не нравятся непорядочность, нечестность, подлость, и я продолжаю об этом писать. Мое «ЧП районного масштаба» было не о комсомоле, а об аппарате, который уже стал готовить типаж новой политической эры – беспринципного политика, приобретателя, готового заработать любой ценой. Социализм родил своего могильщика: партийный функционер стал могильщиком социализма.