Чтение онлайн

– Мотор в порядке!

Что делать? О том, чтобы догнать группу, не может быть и речи. Срыв моего вылета был настолько очевиден, что с КП даже не передали об его отмене.

А в голове одна мысль: "Надо обязательно лететь и бомбить врага". К тому времени я уже сделал около пятнадцати боевых вылетов, мог ориентироваться по маршруту, видел цель, результаты бомбежек и кое-что смыслил в тактике бомбардировщиков. Правда никогда еще не бомбил цель самостоятельно. А испытать свои силы очень хотелось и мне и Пете Землякову. Тут нас осенила идея: а что если слетаем без ведущего и самостоятельно сбросим бомбы по цели? Истребителей противника сейчас нет, да и к тому же, рассуждая формально, никто не отменял нам вылета.

– Петро, цель найдем?

– Конечно!

– А отбомбиться точно сможем?

– Думаю, сможем.

– Тогда летим!

Выруливаем на старт. Стартер, не имея других указаний, взмахивает флажком.

Взлетаем. В это время комэск Сурай выскакивает из землянки и, увидев взлет самолета с красной цифрой "3" на хвосте, дает вдогонку красную ракету. Мы с Петей сделали вид, что не заметили запрещающего сигнала. Легли на курс к цели. Вскоре встретили своих. Они уже возвращались с боевого задания. Расстояние между нами было достаточно большим, чтобы на наш самолет не обратили внимания.

Подходим к цели - автомашинам противника вблизи деревни Выскривка. Цель обнаружили. Петя командует:

– Боевой курс!

Изо всех сил стараюсь держать заданную высоту. Но проклятое волнение никак не дает мне точно выдержать режим полета.

– Что же ты!
– кричит Петя вне себя.
– Курса держать не можешь!
– Он сопровождает свою речь крепким словом.
– А скорость, а высота?! Куда же полетят наши бомбы?!

Идем на второй заход не сбросив бомбы. Понемногу успокаиваюсь и стараюсь выдержать все условия боевого курса. Ни зениток, ни "мессеров" нет, но ведь эта тишина может быть коварной...

Наконец, с грехом пополам, бомбы сброшены. Не слишком точно, но терпимо для первого раза. Чтобы "компенсировать" наши неточности, заходим на штурмовку - обстреливаем с малой высоты из пулеметов автомашины.

Вернулись домой. Докладываю командиру эскадрильи о боевом вылете. Капитан Сурай буравит меня глазами.

– Кто разрешил вылет?

– А его никто не отменял, товарищ капитан...

– Не прикидывайтесь дурачком, Сивков! Даже ежу понятно, что лететь одному по меньшей мере глупо. Достаточно одного, самого захудалого "мессера"...

Я молчу. Штурман эскадрильи грозно спрашивает Петю:

– Где бомбили?

Штурман Петя Земляков волнуясь больше чем над целью, показывает точку на карте крупного масштаба.

"Не дай бог, по своим, как было однажды", - невольно думают наши товарищи, присутствовавшие при этом разговоре.

Но, кажется, мы выдержали экзамен своих грозных начальников и, главное, товарищей по эскадрилье...

– Ну, ладно, - цедит сквозь зубы комэск.
– Всем быть готовым к следующему боевому вылету. А с вами, - он кивает нам с Петей, - мы еще разберемся.
– И уходит в землянку.

Я отделался "легким испугом", а капитану Сураю чуть было не влепили выговор.

Так я "прославился" на всю дивизию. Но "холодное" отношение товарищей и особенно мною уважаемого командира эскадрильи были для меня серьезным уроком. В бою нельзя допускать таких вольностей. Так можно наломать дров. Да и кому нужен такой безрассудный риск? Только врагу!

Однажды вечером прибегает посыльный.

– Младший лейтенант Сивков, к комиссару эскадрильи!

– Будет, значит нахлобучка!
– замечает Павел Старцев.

Надеваю шинель, шапку и ухожу. Порывистый ветер хлещет в лицо, насквозь пронзает колючим холодом, а мне жарко. Вхожу в командирскую хату.

– Товарищ капитан, по вашему...
– докладываю по уставному правилу.

– Отставить!
– прерывает меня комиссар Лещинер.
– Садись, Гриша.

Сажусь на табурет. Щеки пылают.

– Да ты разденься. А то упреешь...

Снимаю шинель и шапку, вешаю на гвоздь.

Комиссар набивает табаком трубку, чиркает самодельной зажигалкой.

Стою. Осматриваю комнату. Аккуратно застланная кровать. Стул на котором лежит стопка газет. Маленькая кожаная рамочка с фотографиями.

Комиссар высек огонь не торопясь прикурил, глубоко затянулся.

– Садись, садись, - говорит он мне, - в ногах правды нет. Закуривай.

– Спасибо, не курю.

– А я вот никак не могу бросить. Сколько раз пытался и...
– он разводит руками.
– Характера, что ли, не хватает...
– и опять крепко затягивается.

"Ну, думаю, что-то долго подготовку ведет. Мягко стелет да жестко спать..."

А у комиссара взгляд дружелюбный, улыбчивый. Он спрашивает:

– Письма давно получал?

– Позавчера от отца.

– Что пишут? Как живут? Помощь какая нужна?

– Все нормально, спасибо.

– А я о своих месяц ничего не знаю.

Он пристально смотрит на рамочку с фотокарточками.

– Жинка моя и трое ребят. Трудно ей с ними достается...

Комиссар дымит трубкой, разговаривает доверительно. Понемногу успокаиваюсь, и мысль о нахлобучке покидает меня. Осмеливаюсь и спрашиваю комиссара:

– Какие последние сводки?

Он обстоятельно рассказывает о сводках Совинформбюро, называет по памяти оккупированные врагом города, объективно и оптимистически комментирует фронтовые события.

Угасшая трубка лежит на столе.

– Вот свежие газеты. Страшно злодействуют фашисты.
– Голубые глаза комиссары становятся серыми и колючими.
– Расстреливают. Вешают. Насилуют. Грабят. С изуверской жестокостью расправляются с коммунистами и комсомольцами.

Внимательно слушаю комиссара. Он смотрит на наручные часы.

– Ого, засиделись мы с тобой, Гриша.

Торопливо одеваюсь.

– На-ка свежие газеты, передай ребятам. И вот тебе еще партийный устав. Ты ведь готовишься в партию?

– Готовлюсь.

– Так вот, в Уставе, между прочим, и о партийной дисциплине сказано... И вот это еще возьми, - протягивает он мне брошюру.
– Прочти, здесь есть замечательные ленинские слова: "Может ли сотня победить тысячу? Да, может, если сотня дисциплинирована, организована".

Рассовываю газеты и брошюры по карманам.