Чтение онлайн

– Побегу, - согласился Паприкаки без всякого энтузиазма.

– А я его сейчас свяжу и завалю за шкаф!
– сказал Кэнси, сверкнув всеми зубами от удовольствия.

– Ну, зачем...
– сказал Андрей.
– Зачем это сразу: свяжу, завалю... Запри его в архиве, там телефона нет.

– Это будет насилие, - заметил Паприкаки с достоинством.

– А если вас арестуют, это не будет насилие?

– Так я же не возражаю!
– сказал Паприкаки.
– Я просто так... отметил...

– Иди, иди, Андрей, - сказал Кэнси нетерпеливо.
– Я тут без тебя все сделаю, не беспокойся.

Андрей с кряхтением поднялся, волоча ноги, побрел к вешалке, взял плащ. Берет куда-то запропастился, он поискал внизу, среди каких-то галош, забытых посетителями в старые добрые времена, не нашел, матюкнулся и вышел в приемную. Худосочная секретарша вскинула на него испуганные серенькие глазки. Шлюшка задрипанная. Как ее звать-то?..

– Я в мэрию, - мрачно сказал он.

В редакции все шло вроде бы как обычно. Орал кто-то по телефону, писал кто-то, примостившись с краю стола, кто-то рассматривал мокрые фотографии, кто-то пил кофе, метались мальчишки-курьеры с папками и бумагами, было накурено, намусорено, заведующий литературным отделом, феноменальный осел в золотом пенсне, бывший чертежник из какого-то квазигосударства наподобие Андорры, высокопарно вещал тоскующему автору: "Вы здесь где-то переусердствовали, где-то не хватило у вас чувства меры, материал оказался крепче вас и лабильнее..." "Ногой, ногой, ногой", думал Андрей, проходя. Ему вдруг вспомнилось, как все это было мило его сердцу, как ново, увлекательно, - совсем недавно!
– казалось таким перспективным, нужным, важным... "Шеф, одну минутку", - крикнул ему Денни Ли, завотделом писем, и устремился было следом, но Андрей, не оборачиваясь, только отмахнулся назад. "Ногой, ногой, ногой..."

Выйдя из подъезда, он остановился и поднял воротник плаща. По улице по-прежнему грохотали телеги - и все в одну сторону, к центру города, к мэрии. Андрей засунул руки поглубже в карманы и, ссутулившись, двинулся в том же направлении. Минуты через две он заметил, что идет рядом с чудовищной колымагой с колесами в человеческий рост. Колымагу влекли два гигантских битюга, притомившихся, видно, с дальней дороги. Поклажи в колымаге видно не было за высокими дощатыми бортами, зато хорошо был виден возница на передке - даже не столько сам возница, сколько его колоссальный брезентовый плащ с треугольным капюшоном. От самого возницы усматривалась только борода, торчащая вперед, и сквозь скрип колес и перестук копыт слышались издаваемые им непонятные звуки: то ли он лошадей своих ободрял, то ли лишние газы выпускал по деревенскому простодушию.

И этот в город, думал Андрей. Зачем? Что им тут всем нужно? Хлеба они здесь не достанут, да и не нужен им хлеб, есть у них хлеб. И вообще все у них есть, не то что у нас, у горожан. Даже оружие есть. Неужели действительно хотят устроить резню, махновщину? Может быть. Только какая им от этого польза? По квартирам шарпать?.. Ничего не понятно.

Он вспомнил интервью с фермерами, и как Кэнси был этим интервью разочарован, хотя сам же его и брал - опросил чуть ли не полсотни мужиков на площади перед мэрией. "А как народ, так и мы"; "Надоело, понимаешь, на болотах сидеть, дай, думаю, съезжу..."; "И не говорите, господин хороший, чего народ прет, куда прет, зачем? Сами удивляемся..."; "Ну, вижу я - все в город. И я - в город. Что я - рыжий, что ли?"; "...Автомат-то? А как же нам без автомата? У нас без автомата шагу ступить нельзя..."; "...Вышел это я утром коров доить, гляжу - едут. Семка Костылин едет, Жак-Француз едет, этот, как его... ах, ядрит-твою, все время я его забываю, за Вшивым Бугром живет... тоже едет! Я спрашиваю, ребята, мол, куда? Да вот, говорят, солнца седьмой день нету, надо бы в город съездить..."; "А вы у начальства спросите. Начальство - оно все знает..."; "Так говорили же, что трактора автоматические давать будут! Чтобы самому дома сидеть, поясницу чесать, а он бы за тебя чтобы работал... Третий год обещают...".

Уклончиво, смутно, неясно. Зловеще. То ли они просто хитрят, то ли сбивает их в кучу какой-то инстинкт, а может быть, и организация какая-нибудь тайная, хорошо замаскированная... Тогда что же - Жакерия? Антоновщина?.. В чем-то их понять можно: солнца нет двенадцатый день, урожай гибнет, что будет - неясно. Вот их и сорвало с насиженных мест...

Андрей миновал небольшую тихую очередь в мясной магазин, потом другую - в хлебный. Стояли в основном женщины, у многих на рукавах были почему-то белые повязки. Андрей, конечно, сразу вспомнил про Варфоломеевскую ночь и тут же подумал, что на самом деле сейчас не ночь, а день, час дня, а лавки до сих пор закрыты. На углу, под неоновой вывеской ночного кафе "Квисисана", кучкой стояли трое полицейских. Вид у них был какой-то странный - неуверенный, что ли? Андрей замедлил шаг, прислушиваясь.

– Что ж нам теперь, в драку лезть прикажете? Так их больше раза в два...

– А пойдем и так и доложим: не пройти туда, и все тут.

– А он скажет: "Как это не пройти? Вы - полиция".

– Ну полиция, ну и что? Мы полиция, а они - милиция...

Милиция еще какая-то, подумал Андрей, проходя. Не знаю я никакой милиции... Он миновал еще одну очередь, свернул на Главную. Впереди уже виднелись яркие ртутные фонари Центральной площади, обширное пространство которой все было занято чем-то серым, шевелящимся, окутанным не то паром, не то дымом, но тут его остановили.

Рослый молодой человек, собственно, юнец даже, переросток, в плоской кепке с козырьком, надвинутым на самые глаза, заступил дорогу и спросил негромко:

– Вы куда, сударь?

Руки он держал под бока, а на обоих рукавах у него были белые повязки, а у стены позади него стояло еще несколько человек самого разнообразного вида, и все тоже с белыми повязками на рукавах.

Краем глаза Андрей заметил, что дядёк в брезентовом плаще проследовал дальше со своей колымагой беспрепятственно.

– Я в мэрию, - сказал Андрей, вынужденный остановиться.
– А в чем дело?

– В мэрию?
– громко повторил юнец и оглянулся через плечо на своих. Еще двое отделились от стены и подошли к Андрею.

– А позвольте спросить, зачем вам в мэрию?
– осведомился коренастый, небритый, в промасленном комбинезоне и в каскетке с буквами "джи" и "эм". У него было энергичное мускулистое лицо и недобрые шарящие глаза.

– Кто вы такие?
– спросил Андрей, нащупывая в кармане медный пестик, который вот уже четвертый день таскал с собой по причине неспокойного времени.

– Мы - добровольная милиция, - ответил коренастый.
– Что вам понадобилось в мэрии? Кто вы такой?

– Я - главный редактор "Городской газеты", - сердито сказал Андрей, стискивая пестик. Ему очень не нравилось, что за разговором юнец зашел к нему слева, а третий добровольный милиционер, тоже парень, по всему видно, крепкий, сопел над ухом справа.
– Иду в мэрию с протестом против действий цензуры.

– А, - сказал коренастый с неопределенным выражением.
– Понятно. Только зачем вам в мэрию? Арестовали бы цензора и выпускали бы свою газету на здоровье.

Андрей решил пока держаться нагло.

– А вы меня не учите, - сказал он.
– Цензора мы и без ваших советов арестовали. И вообще, позвольте мне пройти.

– Представитель прессы...
– проворчал тот, что сопел над правым ухом.

– А чего? Пусть идет, - снисходительно разрешил юнец слева.

– Пусть, - сказал коренастый.
– Пусть идет. Только пусть потом на нас не пеняет... Оружие у вас есть?

– Нет, - сказал Андрей.

– Зря, - сказал коренастый, отступая в сторону.
– Проходите...

Андрей прошел. За спиной его коренастый сказал петушиным голосом: "Жасмин - хорошенький цветочек! Он пахнет очень хорошо..." и милиционеры засмеялись. Андрей знал этот стишок, и ему захотелось сердито обернуться, но он только ускорил шаг.

На Главной оказалось довольно много народу. Держались они в основном вдоль стен, кучками стояли в подворотнях, все были с белыми повязками. Некоторые торчали прямо посередине мостовой - подходили к проезжающим фермерам, что-то говорили им, и фермеры ехали дальше. Магазины все были закрыты, но очередей возле них здесь уже не было. Около булочной пожилой милиционер с узловатой тростью втолковывал какой-то одинокой старушенции: "Я вам совершенно наверняка говорю, мадам. Магазины сегодня не откроются. Я сам владелец бакалеи, мадам, я знаю, что говорю..." Старушенция визгливо отвечала в том смысле, что умрет здесь, на этих ступеньках, но очереди своей не бросит...