Град обречённый
Шрифт:
– Подборка писем - из одного письма!– яростно сказал Кэнси. Передовицу нельзя - слишком острая. Комментарий к выступлению мэра нельзя - слишком вызывающ. Интервью с фермерами нельзя - больной вопрос, несвоевременно... Я так работать не могу, Андрей, воля твоя. Ты должен что-то сделать. Они убивают газету, эти сволочи!
– Ну подожди...– морщась, сказал Андрей.– Подожди, дай разобраться...
Большой ржавый болт ввинтился ему вдруг в затылок, в ямку у основания черепа. Он закрыл глаза и тихонько застонал.
– Стонами тут не поможешь!– сказал Кэнси, падая в кресло для посетителей и нервно закуривая.– Ты стонешь, я стенаю, а стонать должна эта сволочь, а не мы с тобой...
Дверь снова распахнулась. Цензор - жирный, потный, весь в красных пятнах, - загнанно дыша, ввалился в комнату и уже с порога пронзительно закричал:
– Я отказываюсь работать в таких условиях! Я, господин главный редактор, не мальчишка! Я - государственный служащий! Я здесь не для собственного удовольствия сижу! Я похабную ругань от ваших подчиненных выслушивать не намерен! И чтобы обзывались!..
– Да вас душить надо, а не обзывать!– прошипел из своего кресла Кэнси, сверкая глазами, как змея.– Вы саботажник, а не государственный служащий!
Цензор окаменел, переводя налитые глазки с него на Андрея и обратно. Потом он вдруг сказал очень спокойно и даже торжественно:
– Господин главный редактор! Я объявляю формальный протест!
Тут Андрей сделал наконец над собой чудовищное усилие, хлопнул ладонью по столу и сказал:
– Я попрошу всех замолчать. Всех! Сядьте, пожалуйста, господин Паприкаки.
Господин Паприкаки сел напротив Кэнси и, теперь уже ни на кого не глядя, вытащил из кармана большой клетчатый носовой платок и принялся вытирать потную шею, щеки, затылок, кадык.
– Значит, так...– сказал Андрей, перебирая гранки.– Мы подготовили подборку из десяти писем...
– Это тенденциозная подборка!– немедленно объявил господин Паприкаки.
Кэнси сейчас же взвился:
– У нас за вчерашний день девятьсот писем насчет хлеба!– заорал он.– И все - вот такого содержания, если не хлеще!..
– Минуточку!– сказал Андрей, повысив голос, и снова хлопнул ладонью по столу.– Дайте говорить мне! А если вам неугодно, выйдите оба в коридор и препирайтесь там... Так вот, господин Паприкаки, наша подборка основана на тщательном анализе поступивших в редакцию писем. Господин Убуката совершенно прав: мы располагаем корреспонденцией, гораздо более резкой и невыдержанной. Но в подборку мы включили как раз самые спокойные и сдержанные письма. Письма людей не просто голодных или напуганных, а понимающих сложность положения. Более того, мы даже включили в подборку одно письмо, прямо поддерживающее правительство, хотя это - единственное такое из семи тысяч, которые мы...
– Против этого письма я ничего не имею, - прервал его цензор.
– Еще бы, - сказал Кэнси.– Вы же сами его и написали.
– Это ложь!– взвизгнул цензор так, что ржавый винт снова вонзился Андрею в затылок.
– Ну, не вы, так кто-нибудь другой из вашей шайки, - сказал Кэнси.
– Сами вы шантажист!– выкрикнул цензор, снова покрываясь пятнами. Это был странный возглас, и на некоторое время воцарилось молчание.
Андрей перебрал гранки.
– До сих пор мы неплохо с вами срабатывались, господин Паприкаки, сказал он примирительно.– Я уверен, что и сейчас нам следует найти некоторый компромисс...
Цензор замотал щеками.
– Господин Воронин!– сказал он проникновенно.– При чем здесь я? Господин Убуката - человек невыдержанный, ему только бы сорвать злость, а на ком - ему безразлично. Но вы-то понимаете, что я действую строго в соответствии с полученными инструкциями. В городе назревает бунт. Фермеры в любую минуту готовы начать резню. Полиция ненадежна. Вы что же, хотите крови? Пожаров? У меня дети, я ничего этого не хочу. Да и вы этого не хотите! В такие дни пресса должна способствовать смягчению ситуации, а не обострению ее. Такова установка, и, должен сказать, я с нею совершенно согласен. А если бы даже и был не согласен, все равно обязан, это моя обязанность... Вот вчера арестовали цензора "Экспресса" за попустительство, за пособничество подрывным элементам...
– Я вас прекрасно понимаю, господин Паприкаки, - сказал Андрей с наивозможнейшей сердечностью.– Но вы же видите, в конце концов, что подборка вполне умеренная. Поймите, именно потому, что времена тяжелые, мы не можем поддакивать правительству. Именно потому, что грозит выступление деклассированных элементов и фермеров, мы должны сделать все, чтобы правительство взялось за ум. Мы исполняем свой долг, господин Паприкаки!
– Подборку я не подпишу, - тихо сказал Паприкаки.
Кэнси шепотом выматерился.
– Мы будем вынуждены выпустить газету без вашей санкции, - сказал Андрей.
– Очень хорошо, - сказал Паприкаки с тоской.– Очень мило. Просто очаровательно. На газету наложат штраф, а меня арестуют. И тираж арестуют. И вас тоже арестуют.
Андрей взял листок "Под знаменем Радикального возрождения" и помахал им перед носом цензора.
– А почему не арестовывают Фрица Гейгера?– спросил он.– Сколько цензоров этой газетки арестовано?
– Не знаю, - сказал Паприкаки с тихим отчаянием.– Какое мне до этого дело? И Гейгера когда-нибудь арестуют, допрыгается...
– Кэнси, - сказал Андрей.– Сколько у нас в кассе? На штраф хватит?
– Соберем между сотрудниками, - деловито сказал Кэнси и поднялся.– Я даю метранпажу команду начать тираж. Выкрутимся как-нибудь...
Он пошел к двери, цензор тоскливо смотрел ему вслед, вздыхал и сморкался.
– Сердца у вас нет...– бормотал он.– И ума нет. Молокососы...
На пороге Кэнси остановился.
– Андрей, - сказал он.– На твоем месте я бы все-таки сходил в мэрию и нажал там на все рычаги, какие только можно.
– Какие там рычаги...– мрачно проговорил Андрей.
Кэнси сейчас же вернулся к столу.
– Пойди к заместителю политконсультанта. В конце концов, он тоже русский. Ты же с ним водку пил.
– Я ему и морду бил, - сказал Андрей угрюмо.
– Ничего, он не обидчивый, - сказал Кэнси.– И потом, я точно знаю, что он берет.
– Кто в мэрии не берет?– сказал Андрей.– Разве в этом дело?– Он вздохнул.– Ладно, схожу. Может, узнаю что-нибудь... А с Паприкаки что будем делать? Он же сейчас звонить побежит... Побежите ведь, а?