Чтение онлайн

Тетя Элли была большой любимицей детей. По вечерам, когда детям давали ранний ужин, она часто оставляла взрослую компанию в гостиной, присоединялась к детям в столовой и рассказывала им сказки. Это были истории о героях и героинях революции, о храбрых солдатах, замышлявших взорвать британские корабли в гавани Нью-Йорка, о женщине, пробравшейся сквозь вражеские порядки, чтобы доставить продовольствие революционным войскам, о моряке, заключенном в Дартмуре во время войны 1812 года, который впоследствии занял высший пост в военно-морском флоте США, хотя начинал каютным мальчиком, спавшим на сложенном парусе. Рассказы тети Элли были насыщены запахом оружейного дыма, звоном тесаков, окрашены в красный цвет крови, пролитой во имя великой цели патриотизма.

В те дни семейные портреты Натанов висели в обшитой панелями столовой дома Натанов, где обедали дети, и лишь постепенно Эмили Натан начала соотносить рассказы тети Элли — «которые поначалу казались мне не более чем чудесными сказками XVIII-XIX веков» — с лицами на стенах столовой.

«Это был родственник?» спрашивала Эмили Натан в середине одной из историй.

«Да, мы связаны», — отвечала тетя Элли.

Чувство истории, ощущение некой длительной преемственности между прошлым семьи и ее настоящим постепенно стало вызывать у маленькой девочки чувство гордости и защищенности. «Позже, — говорит сегодня Эмили Натан, — когда со мной как с еврейкой происходили некоторые вещи, которые могли бы расстроить некоторых людей, — например, когда я сталкивалась с предрассудками или слышала об актах предвзятости и антисемитизма, — я могла смотреть на них с определенным пониманием. То, что беспокоило других людей, меня не беспокоило, потому что благодаря рассказам тети Элли я знал, какое место я занимаю в схеме вещей. Я могла подняться до уровня случайностей».

Постепенно, по мере взросления Эмили Натан, портреты в столовой, казалось, становились все больше и больше, возвышаясь не только над большой комнатой, но и над всей семьей Натан. Непримиримые, с суровыми и неулыбчивыми лицами, старые фотографии, казалось, доминировали в жизни Натанов, ежедневно напоминая им о том, что такое быть Натаном. Некоторые из предков, напомнила детям тетя Элли, не всегда были в лучших отношениях друг с другом. Одна из причудливых шуток тети Элли заключалась в том, что за завтраком, глядя на портреты, она говорила: «Я вижу, у твоего прапрадедушки сегодня синяк под глазом. Он опять поссорился с твоим кузеном Сейшасом».

В течение многих лет дети Натанов, а со временем и внуки, с нетерпением ждали новых историй от тети Элли. Казалось, что у нее их бесконечное множество, и она могла часами завораживать их. Она то и дело возвращалась в средневековье, в мавританские дворики, увитые бугенвиллией, и плеск каменных фонтанов. Сейчас она рассказывала о Натанах, процветавших в Испании и Португалии в течение столетий мавританского владычества, и о Натанах, которые боролись за выживание после католической реконкисты. Среди них были Натаны, видевшие осквернение своих синагог, представавшие перед инквизиционными судами на площадях майоров Севильи и Толедо в XV-XVI веках за «иудаизм», гордо шедшие на костер вместо того, чтобы отказаться от своей веры. Были и другие Натаны, которые притворились, что приняли христианство, продолжая в тайных местах поклоняться как иудеи, были и те, кто бежал — одни в Голландию, другие в Англию, откуда в 1773 г. эмигрировал самый первый американский Натан.

Детям больше всего нравились испанские истории тети Элли, потому что они были более красочными, наполненными прекрасными дамами в высоких гребнях и мантильях, королевскими дворами с закованными в броню рыцарями на мечах, конными колесницами, мчащимися сквозь ночь с отчаянными миссиями, герцогами и принцами, вздыхающими о девичьих руках. Она также рассказывала о дублонах, зарытых при свете луны в саду, о людях, брошенных в подземелья, о которых забыли на долгие годы и которые совершили блестящий побег; о человеке, предупрежденном загадочными посланиями своего короля о приближении инквизиции; о другом, слуги которого смогли тайно переправить его на безопасный корабль, спрятав в мешке с бельем. Рассказы тети Элли продолжались и продолжались, сплетаясь в огромный, богатый гобелен из золотых и королевских пурпурных нитей, героический по своим размерам и чудесам, охватывающий более тысячи лет времени и наполняющий сознание маленьких Натанов видениями, в буквальном смысле, замков в Испании.

«Да, мы связаны, — уверяла их тетя Элли. «Мы связаны».

Когда родители Эмили Натан умерли, семейные портреты были разделены между Эмили и ее сестрой Розали. Сегодня половина коллекции (многие из которых очень старые и ценные) висит в квартире Эмили, а половина — в квартире Розали, которая сейчас является миссис Генри С. Хендрикс. Квартира миссис Хендрикс, как и квартира ее сестры, выходит окнами на парк (она находится в одном из «великих» многоквартирных домов Нью-Йорка, на Central Park West) и так же заполнена антиквариатом и семейными сокровищами в виде фарфора, старых книг, тяжелого старинного серебра. Г-жа Хендрикс — гранд-дама в сефардской общине Нью-Йорка. Есть даже те, кто настаивает на том, что она и есть grande dame. Розали Натан Хендрикс не только имеет наследие Натанов, но и сама является Хендрикс — как по браку, так и в силу того, что несколько ее двоюродных братьев — Хендрикс, а Хендрикс — не менее великая семья, если не более великая, чем Натаны. Семья Хендриксов — в Испании их звали Энрикес — основала первый в Америке металлургический концерн, медепрокатный завод в Нью-Джерси, который перерабатывал медь, добываемую в окрестностях Ньюарка. Хендриксы продавали медь Полу Ревиру и Роберту Фултону и стали первыми американскими миллионерами, фактически еще до того, как появилось такое слово.

Не так давно миссис Хендрикс (у нее две дочери) поняла, что со смертью ее мужа фамилия по мужской линии угасла. Чтобы не допустить полного забвения рода Хендриксов и их дел на этой земле, г-жа Хендрикс собрала коллекцию бухгалтерских книг, бухгалтерских книг, деловых и личных писем семьи Хендрикс, многие из которых написаны испанской скорописью, и других памятных вещей, которые собирались более двухсот лет, и передала все в Историческое общество Нью-Йорка. Коллекция Хендрикса поражает воображение: она состоит из более чем 17 000 рукописей и датируется 1758 годом, и во время ее дарения в прессе появилось множество комментариев. Кто такие Хендриксы? Имя, казалось, ни о чем не говорило. Репортеры бросились в Нью-Йоркскую публичную библиотеку. В центральной картотеке Хендриксы не значатся, их нет ни в «Словаре американской биографии», ни в его предшественниках — «Национальной энциклопедии американских биографий» и «Энциклопедии американской биографии» Эпплтона.

Оказывается, Хендриксы предпочитали, чтобы все было именно так. «Хендриксы никогда не любили публичности», — говорит миссис Хендрикс, компактная дама лет семидесяти. «Некоторые люди просто говорят, что не любят публичности. Мы же относились к этому серьезно. Мы считали, что публичность — это удел заурядных людей. Мы были тихими людьми, которые спокойно делали то, что нужно было делать. Мы оставили публичность легковесам».

Когда г-жа Хендрикс собирала свой огромный дар — он занимает два десятка картотечных коробок, — многие ее родственники и другие представители сефардской общины высказали мнение, что бумаги по праву должны быть переданы в Американское еврейское историческое общество. Но миссис Хендрикс, решительная женщина, которая, как можно предположить, не тратит много времени на мнения, идущие вразрез с ее собственным (когда она приходит на приемы или в синагогу, путь расступается перед ней, как воды Красного моря), была непреклонна. Получателем должно стать Историческое общество Нью-Йорка. «Я считала, что им место здесь, в обществе, поскольку мы — старая нью-йоркская семья», — говорит миссис Хендрикс.

Г-н Пиза Мендес, гладколицый мужчина за семьдесят, выглядящий по крайней мере на двадцать лет моложе (у него нет ни малейшего признака седины), не считает, что миссис Хендрикс много знает об истории сефардов, и не стесняется говорить об этом. Миссис Хендрикс, в свою очередь, не слишком высокого мнения об исторических теориях г-на Пиза Мендеса. Несмотря на то, что эти два человека имеют дальнее родство (через дореволюционного раввина Гершома Мендеса Сейшаса), выросли вместе, часто встречаются на одних и тех же вечеринках и заседаниях комитетов, они почти всегда вежливо, но твердо враждуют между собой. Всех, кто собирается обсуждать сефардское прошлое, миссис Хендрикс предупреждает: «Осторожно, Пиза!». Мистер Мендес при этом небрежно замечает: «Розали обычно не знает, о чем говорит». Так продолжается уже много лет. Господин Мендес, вполне обеспеченный, держит офис в центре города, где управляет делами своего поместья, а свободное время посвящает изучению сефардики.

Такие люди, как г-жа Генри Хендрикс, считают, что г-н Пиза Мендес уделяет слишком много времени тому, чтобы возвеличить память своего отца, покойного преподобного Генри Перейры Мендеса, который почти полвека, с 1877 по 1920 год, был раввином общины Шерит Исраэль. Создается впечатление, что г-н Мендес пытается возвести своего отца в ранг святого, что неуместно для религии, в которой нет святых. Безусловно, ни один человек не почитает своего отца больше, и в этой связи г-н Мендес предлагает тщательно проработанную схему родословной своего отца. Эта родословная, менее беспристрастная, чем у доктора Стерна, концентрируется в основном на предках, добившихся заслуг или проявивших героизм. Например, один из дедов, Давид Аарон де Сола из Амстердама, отмечен как «объемный ученый». Однако при более внимательном изучении семейного древа Мендесов в своеобразной капсуле истории раскрывается история сефардов: откуда они пришли и что им пришлось пережить. Самый ранний из обнаруженных предков Мендесов — Барух бен Исаак ибн Дауд де Сола, живший в IX в. в испанском королевстве Наварра, в то время пустынном регионе, до возвышения и могущества которого оставалось еще более ста лет. Однако уже в следующем поколении мы встречаем Михаила ибн Дауда де Сола, переехавшего в южный город Севилью, великую мавританскую столицу, где он добился звания «врача». С этого момента в родословной г-на Пизы Мендеса мы можем наблюдать, как предки де Сола занимают видное положение в мавританской Испании. Один из предков был «ученым ивритским автором», другой — «раввином и ивритским поэтом». Наконец, в конце XIII века один из де Сола получает благородное имя «дон». Это был дон Бартоломе де Сола, получивший свой титул от Александра IV Арагонского.

На протяжении нескольких поколений у де Сола все шло хорошо. (Один из них был «раввином Испании»). Затем, в Гранаде, в 1492 г., мы видим, что Исаак де Сола был «изгнан» и «бежал в Португалию». На протяжении долгих инквизиционных лет де Сола исчезают из записей, и мы представляем себе, как они скитаются по Европе, переезжают из города в город, пытаясь найти место, где можно пустить корни. В XVI веке один из де Сола появляется в Амстердаме. Но в то же время некоторые де Сола, видимо, оставались в Португалии и, притворившись христианином, смогли скрыться от инквизиторов, так как уже в 1749 году мы видим Аарона де Сола, родившегося в Португалии, бежавшего в Лондон, где он «отбросил свое марранское имя», христианский псевдоним, который он использовал, чтобы держать своих преследователей в узде. В том же году его сын также бежал из Лиссабона, но предпочел отправиться в Амстердам. С этого момента и в Амстердаме, и в Лондоне, и, в конце концов, в Нью-Йорке, мы видим, как семья де Сола восстанавливает свои силы вплоть до Элизы де Сола, которая вышла замуж за Абрахама Перейру Мендеса II, отца раввина, которого так почитает г-н Пиза Мендес.