Гражданская война в России: Записки белого партизана
Шрифт:
Тем временем дела на фронте шли неважно. Усилившись частями, подошедшими с ликвидированного Терского фронта, отступавшие красные части задержались и оказывали упорное сопротивление у селений Благодарного и Александровского. На минераловодском направлении красные вновь овладели станицами Бургустанской, Суворовской и Бекешевской, угрожая своим левым флангом Баталпашинской, оборонявшейся отрядом Султан-Келеч-Гирея. [176] Станция Курсавка и станица Воровсколесская переходили из рук в руки. Из Баталпашинской приезжали ко мне старики с просьбой выручить их станицу.
176
Генерал-майор Султан Келеч-Гирей — князь, крупный землевладелец и собственник. Родился в ауле Уяла, Окончил кадетский корпус и Елисаветградское кавалерийское училище. Участник подавления революции 1905 г. В годы Первой мировой войны служил в Кавказской Туземной конной дивизии. Летом 1917 г. — полковник, участник корниловского выступления. В начале 1918 г. на Кубани — командир сформированного Черкесского конного полка. 12 (25) марта по представлению командующего войсками Кубанского края за боевые отличия был произведен в генерал-майоры. К осени его назначили командиром 2-й бригады 1-й Конной дивизии, а 8 (21) декабря — начальником Черкесской конной дивизии. В 1920 г. после поражения и эвакуации ВСЮР в Крым Келеч-Гирей вместе с остатками своей дивизии перешел с разрешения грузинского правительства границу Грузинской Демократической республики, где и был интернирован. Затем он уехал в Крым, откуда по приказу генерала Врангеля отправился в Карачаевскую область Северного Кавказа, организовал несколько бело-зеленых отрядов, но в боях с частями Красной армии потерпел поражение и вновь бежал в Грузию. Весной 1921 г., после начала наступления красных на Грузию, уехал за границу. В эмиграции он возглавил националистическую Народную партию горцев Северного Кавказа (создана внуком Шамиля, боровшегося с Россией в период Кавказской войны XIX в., — Шамилем Саидом), ставившую целью отторжение Северного Кавказа от СССР и создание там Северо-Кавказской республики. Келеч-Гирей являлся членом ЦК этой партии, входил в состав Комитета независимости Кавказа, состоявшего из руководителей грузинских, армянских, азербайджанских и горских националистов и засылавшего в СССР свою агентуру, пытавшуюся подготовить антисоветские восстания. Этот Комитет также организовывал митинги против СССР, направлял различные меморандумы и особые делегации в Лигу Наций, занимался активной антисоветский деятельностью. В 1941 г. Келеч-Гирей установил связь со спецслужбами национал-социалистской Германии и приехал в Берлин по вызову СД (служба безопасности). Он вместе с другими кавказскими и закавказскими националистами организовал ряд «Национальных комитетов», главной задачей которых являлась всесторонняя помощь германской армии при захвате Кавказа и Закавказья. В 1942 г СД направила на Северный Кавказ специальную комиссию под председательством Келеч-Гирея для содействия германским оккупационным частям в создании местной администрации и организации борьбы с партизанским движением. Келеч-Гирей ездил по горным аулам, подбирал бургомистров, выявлял коммунистов и партизан, призывал горцев к содействию немцам. Одновременно он предпринимал попытки создания горских частей, и это в некоторой степени ему в конце концов удалось. Однако большинство населения не поддерживало гитлеровцев, и после наступления Красной армии в начале 1943 г. Келеч-Гирей с остатками своих горских частей бежал за границу, а затем перебрался в Италию. В конце 1944 — начале 1945 гг. в Северной Италии в районе г. Толмеццо он командовал Кавказской дивизией (более 4 тысяч человек) Казачьего стана генерал-майора Т. И. Доманова. В мае 1945 г. дивизия была интернирована британцами в Обердрауберге. 29 мая 125 кавказских офицеров вместе с Келеч-Гиреем были доставлены в Юденбург и переданы органам НКВД. Повешен в Москве 16 января 1947 г. по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР.
Произведенный 30 ноября в генерал-майоры, около половины декабря я выехал на фронт. Дивизия моя входила в состав 3-го армейского корпуса под командой генерала Ляхова, штаб которого стоял на станции Киян. Ляхов объяснил мне общую обстановку. Красные намеревались овладеть Армавиром, чтобы затем выйти таким образом в тыл 3-му корпусу. Следующим ударом на Кавказскую они отрезали бы отряд Врангеля, наступавшего на Святой Крест.
Отправившись в свою дивизию, временно находившуюся под командой генерала Офросимова, я застал ее в печальном состоянии. Люди и лошади болели от плохой воды. Полки были очень слабого состава — 30–40 шашек в сотне; люди плохо одеты и неважно питались. Я просил Ляхова дать мне возможность отвести дивизию в резерв на несколько дней, чтобы привести ее в порядок. Вместо ответа он вызвал меня спешно к себе. Сдав временно командование дивизией полковнику Бегиеву, я 21 декабря вечером выехал со своей Волчьей сотней конвоя и хором трубачей в штаб корпуса. Пройдя верст 40 переменным аллюром, часа в 3 ночи я прибыл на станцию Киян. Генерал Ляхов уже спал в своем купе. Я приказал адъютанту разбудить его.
— Я вызвал вас, — сказал генерал Ляхов, — с тем, чтобы командировать немедленно в помощь генералу Султан-Келеч-Гирею, который доносит, что под нажимом превосходящих сил красных вынужден очистить Баталпашинскую и перевести свои силы на левый берег реки Кубани. Если Баталпашинская будет взята, то мой корпус и отряд Врангеля будут вынуждены к отступлению, ибо противник пойдет по нашим тылам. Местные казаки просят прислать им генерала Шкуро.
Я начал просить генерала Ляхова дать мне с собой мою дивизию или по крайней мере какой-либо отряд, но он отказал дать хотя бы сотню, ссылаясь на трудность обстановки и, наоборот, требовал, чтобы я прислал ему подкрепление для укомплектования его пластунских бригад. Ляхов приказал мне вступить в командование казачьей конницей и пластунами, находящимися под Баталпашинской; у Султан-Келеч-Гирея должна была остаться черкесская конница. Я стал настаивать, чтобы мне была предоставлена полная самостоятельность, — в противном случае не могу ручаться за успех. Он упирался было, но в это время вошедший адъютант доложил, что телеграфная связь с Баталпашинской прервана. Полагая, что это означает уже взятие Баталпашинской красными, Ляхов согласился с моими доводами и тотчас же написал приказ о назначении меня командиром правого боевого участка корпуса, с полным подчинением мне всех находящихся там сил.
Часов в пять утра, опять со своей Волчьей сотней и трубачами, я выехал со станции Киян в направлении на станицу Новогеоргиевскую (верст 35), приказав своим казакам распускать по дороге слухи, что вся моя дивизия идет за нами. В Новогеоргиевскую вошел с музыкой. Там нашел обозы пластунской бригады Слащова [177] и множество дезертиров-черкесов [178] и казаков. Позвав к себе станичного атамана-коменданта, я жестоко распушил их обоих и приказал немедленно привести станицу в порядок. Затем обошел находившихся в станице раненых, расспросил их и роздал несколько крестов. В станице уже находилось много беженцев из Баталпашинской, приехавших со своим скарбом и пригнавших громадные отары скота.
177
Имеется в виду 1-я Кубанская пластунская отдельная бригада полковника Я. А. Слащова.
178
4 (17) ноября 1918 г. Черкесский конный полк был переименован в 1-й Черкесский конный полк, а сформированный 2-й полк с 10 (23) сентября был включен в состав Добрармии и 1-й Конной дивизии, куда уже входил 1-й полк.
7 (20) декабря 1-й и 2-й Черкесские конные полки были исключены из состава 1-й Конной дивизии и включены в состав 1-й бригады формируемой Черкесской конной дивизии. В нее вошли: управление, 1-й, 2-й, 3-й (сформирован из черкесов Баталпашинского отдела и Абазинской конной сотни и с 19 ноября (2 декабря) включен в Добрармию) и 4-й (переименован 7 (20) декабря из Кабардинского конного полка) Черкесские конные полки. 8 (21) декабря ее начальником стал генерал-майор Султан Келеч-Гирей. В начале 1920 г. немногие уцелевшие всадники-черкесы были собраны в Черкесский конный полк, который 6 (19) мая 1920 г. было приказано расформировать.
Собрав стариков на сход, я подбодрил их, нарисовав положение дел в более розовом цвете, чем это было на самом деле, роздал пособия вдовам убитых казаков и, закусив чем Бог послал, тронулся с песнями в дальнейший путь. Ко времени моего отъезда местное начальство уже проявило должную энергию и разогнало дезертиров по своим полкам. Командир моей Волчьей сотни, есаул Колков [179] тоже не терял времени даром, — несколько десятков волонтеров было им присоединено к сотне. Доблестный Колков, командовавший впоследствии Волчьим полком, пал смертью храбрых во время десанта из Крыма в Тамань. [180]
179
15 (28) октября 1918 г. было положено начало формированию Волчьей сотни, и организация ее возлагалась на сотника Георгия Ивановича Колкова, бывшего тогда старшим адъютантом полковника А. Г. Шкуро. В конце 1918 — начале 1919 гг. Колков был произведен в есаулы.
8 июньских боях 1919 г. он был ранен, но после выздоровления прибыл в 3-й конный корпус и 14 (27) июля 1919 г. вступил в командование дивизионом, с которым в конце июля (ст. ст.) убыл на станцию Невинномысская. Затем до самой своей смерти он последовательно командовал дивизионом, развернутым позднее в Волчий казачий полк.
180
Имеется в виду так называемый Улагаевский десант — десантная операция, проведенная Группой войск особого назначения под командованием генерал-лейтенанта С. Г. Улагая на Кубань 1 (14) августа — 25 августа (7 сентября) 1920 г.
Уже темнело, когда мы подходили к Баталпашинской, Навстречу попадались толпы беженцев со скотом и вереницами телег. Я выслал вперед офицерские разъезды; вскоре было получено донесение, что станица почти покинута жителями, но атаман отдела — полковник Косякин еще в ней и что наши войска просачиваются партиями с того берега по мосту через реку Кубань. Приказав музыкантам играть войсковой марш, а «волкам» петь песни, я часов в десять вечера въехал в станицу. Это произвело переполох в войсках, вообразивших, что красные зашли им в тыл. Многие бросились по мосту на левый берег Кубани. Мои разъезды были обстреляны нашими. Когда мы ехали по улицам станицы, то отовсюду слышались крики: «Кто идет?» Узнав, что это генерал Шкуро прибыл на помощь, станичники приветствовали меня восторженными криками, и «ура» неслось по станице. По прибытии моем на станичную площадь полковник Косякин подошел ко мне с рапортом; он уже собирался уезжать и его вещи были уложены. Атаман обрадовался.
— Теперь не сдадим станицы, — сказал он.
Я тотчас написал приказ о вступлении моем в командование, о том, чтобы войска вновь заняли позиции и что завтра я буду их смотреть. Своих «волков» разослал по войскам, приказав разглашать всюду о моем приезде. Однако войска туго верили этой новости. Тогда я сам поехал к мосту и начал драть плетью уходивших с позиций черкесов и казаков, осыпая их бранью. Слышу в темноте один голос:
— Верно, це батько Шкуро приихав, раз ругается и бьеться.
Я выставил у моста посты, приказывая возвращать дезертиров. Переночевав в станице, утром съездил в Дударуковский аул, куда перешел со своим штабом Султан-Келеч-Гирей. Генерал разъяснил мне обстановку, причем выяснилось, что красные в значительно превосходных силах, а казаки и особенно черкесы уже сильно деморализованы. Вернувшись, я приказал Косякину немедленно принять меры для возвращения дезертиров и объявить всеобщую мобилизацию в окрестных станицах.
Энергичный Косякин горячо принялся за работу: в первом же ауле, куда он приехал, повесил одного дезертира. В следующем ему уже не пришлось этого делать — конные черкесы и казаки ехали со всех сторон по своим полкам, не ожидая дальнейших «напоминаний». Целый день 23 декабря без перерыва шли возвращавшиеся дезертиры и волонтеры. Я объехал фронт и показался войскам. Несмотря на холод, у многих людей не было обуви, — особенно у терцев, — одежда плохая, пища неважная. Я отрешил за нераспорядительность двух командиров полков, предал суду одного заведующего хозяйством за злоупотребления и… пища улучшилась в количестве и качестве. Вездесущий Косякин распорядился насчет обуви и одежды. Разосланные им казаки обходили хаты и собирали эти предметы, не стесняясь разувать тех, кто не мог участвовать в бою: «Не можешь драться — давай сапоги». Скоро казаки запели песни — хороший признак.
Из опроса захваченных пленных удалось установить, что красное командование приказало взять 24 декабря Баталпашинскую. Тогда я решил опередить большевиков, перейти сам в наступление. В составе моей Волчьей сотни прибыл со мною мой старый сподвижник, войсковой старшина Русанов. Я решил поручить ему, действуя моим именем, поднять восстание в станицах Усть-Джегутинской и Красногорской, собрать и ударить 24 декабря в тыл красным на станицу. Бекешевскую; дал ему одну пушку, несколько сот винтовок, патроны и снаряды.
У Баталпашинской я сузил фронт, оттянув ночью пехоту к станичной околице, конницу же расположил за левым флангом пехоты, дав разрешение отдыхать, держа связь со Слащовым; освободившийся резерв оттянул в Дударуковский аул. Вечером 23 перебежчики донесли: среди красных прошел слух, что я с дивизией захожу им в тыл; у них по этому поводу был митинг, на котором бойцы протестовали против того, что их хотят направить в станицу, лежащую в котловине, где их охватят с тыла.
Дабы усилить деморализацию большевиков, я приказал своим «волкам» произвести на них ночной набег, Подойдя садами, ползком, до одной из занятых красными высот, окружавших станицу, «волки» без выстрела и крика бросились в шашки, перебили роту красной пехоты и захватили человек 50 пленных. У красных начались переполох, беспорядочная стрельба и суетня; они не спали всю ночь, ожидая отовсюду нападений. Утром 24 декабря большевики повели нерешительное наступление и открыли сильный артиллерийский огонь по станице. Я приказал беречь патроны. Затянулась вялая перестрелка. От Русанова донесений нет и нет. Вдруг, около двух часов дня, вдалеке, в направлении на Бекешевку, послышалась отдаленная пушечная пальба. Я тотчас приказал перейти в атаку и вынесся вперед со своей сотней. Встретившие было нас пачечным огнем красные вдруг вскочили и бросились бежать. Мои «волки» и три сотни конного ополчения тут же, на глазах всей пехоты, врубились в красную орду, кроша ее в капусту. Пластуны, пешее ополчение с пиками, даже бабы, — всё это бросилось преследовать бегущих.
Красные бежали в панике, бросая пушки, пулеметы, винтовки, обозы, сдаваясь в плен. Тем временем от Русанова было получено донесение, что он соединился с полковником Кусовым, командовавшим Карачаевской конной сотней, и кисловодскими слобожанами, и что они вместе, подняв указанные станицы, идут на Бекешевку. Я продолжал преследование почти до Бекешевки; не доходя до нее версты три, остановил отряд на ночевку в окрестных горах.
Оставив Султан-Келеч-Гирея и приказав ему занять Бекешевскую на рассвете, я вернулся обратно в Баталпашинскую. Так как это был сочельник, в церкви шло торжественное, связанное с радостью победы богослужение. Церковь была полна плакавшим от радости народом. Священник сказал мне приветственное слово, растрогавшее меня до слез. Народ горячо благодарил меня. 25 декабря утром я побывал опять в церкви, а затем приветствовал десятитысячное ополчение стариков, собравшихся со всех сторон освобождать Баталпашинскую, но не успевших принять участие в бою. Поблагодарил я стариков и распустил по домам, так как мне их нечем было кормить. Они страшно гордились готовностью сражаться, которую проявили; приписывали себе часть победы, ибо красные, мол, перепугались, узнав, что старики поднялись и идут на них. На радостях они изрядно загуляли в станице.