Чтение онлайн

На следующее утро соединенный керкиро-афинский флот попытался возобновить битву с пелопоннесцами. Чис­ленный перевес все еще оставался на стороне последних, но они не решились вступить в сражение, так как афиняне, бла­годаря подкреплению, располагали более свежими силами. С другой стороны, афинские военачальники были связаны сво­ей инструкцией, согласно которой они должны были огра­ничиться защитою керкирских владений, по возможности избегая враждебных столкновений с коринфянами. Поэтому пелопоннесский флот мог беспрепятственно совершить от­ступление; он ушел, заявив протест против нарушения мира афинянами. Керкира была спасена.

Как бы то ни было, со времени заключения тридцати­летнего мира это была первая битва между афинянами и пе­лопоннесцами; можно было спорить о том, на кого падает ответственность за нарушение мира, но никто не мог отри­цать, что мир, если не формально, то фактически был нару­шен. В Афинах хорошо понимали, что Коринф не оставит их вызова без ответа, потому что усиление афинского влияния в Керкире грозило опасностью самым жизненным интересам Коринфа. Перикл решил предупредить удар.

На плоском перешейке, соединяющем плодоносный по­луостров Паллену с Халкидикой, коринфяне во времена Периандра основали колонию Потидею (см. выше, с. 184). Сте­ны тянулись от моря к морю, от Фермейского до Торонейского залива и, таким образом, совершенно отделяли Палле­ну от материка. Благодаря выгодам своего географического положения Потидея скоро заняла первое место между горо­дами этой области. Она одна во Фракии решилась тотчас после Саламинской битвы примкнуть к защитникам нацио­нального дела, не испугавшись несметных полчищ персид­ского царя, которые тщетно пытались взять город осадою. Затем Потидея вступила в Афинский морской союз, потому что собственными силами она не могла бы изгнать персид­ские гарнизоны из фракийских укреплений. Тем не менее, она не порвала своих связей с метрополией и по-прежнему ежегодно получала из Коринфа своего высшего чиновника, „эпидемиурга" Понятно, что вследствие осложнений между Афинами и Коринфом двойственное положение Потидеи сделалось крайне ненормальным, и теперь Перикл решил, что настало время положить ему конец. Постановлением Афинского народного собрания потидейцам было приказано изгнать из города коринфского эпидемиурга и срыть стену, обращенную к Паллене.

Трудно было придумать более действительное средство, чтобы побудить потидейцев к восстанию. Невоинственные и предоставленные самим себе города Ионии без сопротивле­ния подчинились аналогичному требованию Афин и сдали свои укрепления; население Потидеи было иного характера, и, кроме того, она могла опереться на Коринф и на македон­ского царя Пердикку И, который недавно вступил в войну с афинянами. Поэтому, когда попытка Потидеи склонить Афины к отмене их требований осталась безуспешной, она заявила о своем выступлении из союза. Ее примеру последо­вали соседние боттийцы и халкидцы. Они покинули свои небольшие приморские города и переселились в Олинф (ле­том 432 г.); это событие положило основание позднейшему могуществу Олинфа.

Афиняне были так уверены в успехе, что известие об отложении Потидеи застало их совершенно врасплох. Флот из 30 триер с командой в 1000 гоплитов, посланный ими в Македонию, был слишком мал, чтобы одновременно дейст­вовать и против Пердикки, и против мятежных городов Халкидики; с такими ничтожными силами невозможно было даже предпринять блокаду Потидеи, как ни очевидна была необходимость не дать городу времени приготовиться к оса­де. Пришлось ограничиться набегами на македонское побе­режье; Фермы были взяты, Пидна осаждена. Только теперь — это было уже в конце лета — прибыли подкрепления из Афин, 2000 гоплитов и 40 триер под начальством стратега Каллия. Но и этих сил оказалось недостаточно. Не остава­лось ничего другого, как заключить мир с Пердиккой, чтобы можно было сосредоточить все внимание на Потидее. Меж­ду тем на помощь мятежникам подоспели 1600 пелопоннес­ских гоплитов, наемники и коринфские добровольцы, так что силы противников были почти равны, тем более что Пердикка, тотчас по удалении афинян из его страны, порвал недавно заключенный договор и отправил на помощь халкидцам отряд конницы. В открытой битве перед стенами По­тидеи афиняне одержали победу, но их наличных сил хвати­ло только на то, чтобы запереть город с севера; южная сто­рона, обращенная к Паллене, осталась пока открытой, и только новое подкрепление в 1600 гоплитов, прибывшее следующей весной (431 г.), дало возможность афинянам оце­пить город и с этой стороны. Теперь перед Потидеей стояло 5000 афинских гоплитов, множество союзников и 70 триер; такого войска Афины еще никогда не высылали в заморскую экспедицию. Численный перевес афинян заставил Пердикку снова заключить с ними мир; он получил обратно Фермы и за это выставил отряд против халкидцев (летом 431 г.).

Между тем коринфяне еще и в другом направлении дей­ствовали против Афин. С самого начала было ясно, что вос­стание Потидеи может рассчитывать на успех только в том случае, если город получит из Пелопоннеса значительную помощь; и Потидея, действительно, отложилась лишь после того, как спартанские эфоры обещали ее послам такую под­держку. Теперь надо было добиться ратификации этого обе­щания Спартанским народным собранием. Это было нелег­ко, потому что, как ни велики были опасения, которые воз­буждало в Спарте могущество Афин, как ни сильно было желание оказать Коринфу просимую помощь, но тридцати­летний мир с Афинами еще не кончился, и спартанцы не ре­шались нарушить свои клятвы. На защиту мира выступил не кто иной, как престарелый царь Архидам, по своему поло­жению и личному авторитету самый влиятельный человек в Спарте.

При таких условиях Народное собрание едва ли под­держало бы военные замыслы эфоров, если бы сами Афины не дали к тому желанного повода. Как раз в это время Афин­ское народное собрание, по предложению Перикла, постано­вило запретить мегарцам пребывание в Аттике и какие бы то ни было сношения с портами всего Афинского союза. Эта мера, наносившая смертельный удар мегарской торговле, была мотивирована небольшими злоупотреблениями мегарцев, в каких никогда не бывает недостатка между соседями, находящимися во враждебных отношениях; истинной же причиной ее была злоба против Мегары, накоплявшаяся в Афинах со времени восстания 446 г. и усиленная участием Мегары в коринфской экспедиции против Керкиры. Как бы основательно ни было это чувство само по себе, но очевид­но, что принятие „мегарской псефисмы" было со стороны афинян крайне несвоевременным поступком. Мегара при­надлежала к Пелопоннесскому союзу, и хотя договор 446— 445 гг. не содержал никакого прямого постановления отно­сительно сношений между обеими договаривающимися сто­ронами, но во всей Греции считалось несомненным, что сам факт мира обеспечивает свободу сношений. То обстоятель­ство, что афиняне до сих пор не решались отнять у Мегары право торговли с Афинским союзом, лучше всего доказыва­ло, что и они сами держались такого взгляда. „Мегарская псефисма" решила дело. Спарта не могла не вступиться за свою союзницу Мегару, если не хотела потерять свое руко­водящее положение в Пелопоннесе. Это соображение, вме­сте со значением могущественного Коринфа, заставило сна­чала Спартанское народное собрание, а затем и Пелопоннес­ский союзный совет объявить, что Афины нарушили мир (осенью 432 г.). Правда, это еще не было объявлением вой­ны, но в случае дальнейшего упорства Афин война станови­лась неизбежной.

В Афинах как раз около этого времени положение Пе­рикла начало заметно колебаться. С тех пор, как он освобо­дился от соперников в управлении государством, он пере­стал считаться исключительно с интересами неимущей части населения. Демагогия всегда была для него только средст­вом к достижению власти; теперь, когда цель была достиг­нута, его политика приняла более умеренный характер. Этот поворот привлек к нему симпатии состоятельных и образо­ванных классов; даже такой консервативный человек, как историк Фукидид, не задумывается отозваться о правлении Перикла с восторженной похвалой. Зато среди масс Перикл потерял значительную долю своей популярности. Здесь все более распространялось убеждение, что в борьбе за расши­рение народных прав самый плод борьбы был постепенно утрачен. Можно ли было даже назвать демократией государ­ство, в котором одному и тому же человеку из года в год предоставлялось неограниченное право распоряжаться воен­ной силой и финансами и по собственному усмотрению ру­ководить отношениями к союзникам и другим державам?

Во главе оппозиции снизу стоял богатый кожевник Кле­он из городского дема Кидафенея, человек без всякого серь­езного образования и по грубости характера настоящий вы­скочка, но в то же время одаренный энергией, не останавли­вавшейся ни перед чем, и тем природным красноречием, ко­торое вдохновляет массы и увлекает их за собой. Сама по себе эта оппозиция была бы не очень опасна, но она нашла многочисленных сторонников среди состоятельного класса, который никогда не мог простить Периклу того, что он пер­вый сделал демос руководящей силой в государстве и при­учил его жить и веселиться на общественный счет.

Сюда присоединялось еще то, что Перикл обращал на религиозные и социальные предрассудки своих сограждан меньше внимания, чем это было разумно в его положении. Он был приверженцем нового умственного направления и находился в тесных сношениях с его корифеями; а большин­ство афинян, и не одна только чернь, относилось к этим лю­дям с величайшим недоверием, не без основания опасаясь, что они разрушат старую веру в богов. Еще больший со­блазн представляли отношения Перикла к Аспасии, в кото­рой общественное мнение видело только гетеру и которая, кроме того, также принадлежала к кружку просветителей. Против этого-то кружка и были направлены первые нападе­ния врагов; сам Перикл стоял слишком высоко, чтобы пря­мая борьба с ним могла обещать какой-нибудь успех. Пре­старелый философ Анаксагор был привлечен к суду по об­винению в безбожии и принужден был покинуть Афины. В том же преступлении и, сверх того, в совращении свободных женщин к безнравственному образу жизни была обвинена Аспасия, и, только пустив в ход все свое влияние, Перикл мог спасти ее от обвинительного приговора. Затем очередь дошла до Фидия. Обвиненный в утайке части золота и сло­новой кости при изготовлении статуи богини Афины, он был заключен в темницу, где умер еще до суда. Метек Менон, который донес на него, был постановлением Народного соб­рания освобожден от податей, что было равносильно осуж­дению Фидия. В то же время это был удар и против Перикла, который, в качестве комиссара, руководил постановкою ста­туи и, следовательно, был ответствен за израсходованные на нее суммы; но до формального обвинения Перикла дело на этот раз еще не дошло.

Перикл чувствовал, что почва под его ногами колеблет­ся, и решил отклонить приближающуюся грозу наружу. Первым его шагом в этом направлении было заключение союза с Керкирой в 433 г. С тех пор он систематически стремился к разрыву с пелопоннесцами; осада Потидеи и „мегарская псефисма" были открытыми вызовами Спарте и ее союзникам. И когда, вслед затем, в Афины прибыло спар­танское посольство, которое должно было заявить протест против нарушений договора, Перикл всем влиянием своего все еще безграничного авторитета и своего должностного положения воспротивился тому, чтобы Спарте была сделана хотя бы малейшая уступка. При тогдашней группировке партий в Спарте отмены „мегарской псефисмы" было бы достаточно, чтобы предотвратить грозящую бурю, потому что остальные требования спартанцев — именно, чтобы афиняне отказались от Потидеи и дали свободу Эгине—едва ли имели серьезный характер и формально были совершенно незаконны, так что сами спартанцы скоро оставили их. Че­тырнадцать лет назад Афины купили мир гораздо более до­рогой ценою, и все-таки их могущество не потерпело ущер­ба; если теперь Перикл заявлял, что достоинство государства не позволяет отменить „мегарскую псефисму", то это была только фраза. Но этот язык был отлично рассчитан на стра­сти толпы, и в Афинах ему почти всегда был обеспечен ус­пех. Требования Спарты были, по предложению Перикла, отвергнуты; зато Афины выразили готовность передать спорные вопросы на рассмотрение третейского суда. Этим они с формальной стороны становились вполне на почву до­говоров, но после всего, что произошло, ответ афинян дол­жен был показаться пелопоннесцам насмешкой. Где можно было найти третейского судью, если вся Греция делилась на сторонников той или другой из враждующих партий? Пере­говоры были прерваны, и Пелопоннес начал готовиться к войне.

Несомненно, что война между двумя передовыми дер­жавами Греции, между демократией и олигархией, рано или поздно должна была сделаться неизбежной. Но то, что она вспыхнула именно в эту минуту, было делом рук Перикла. Нельзя сказать, чтобы момент был выбран удачно. Как раз теперь Афины были совершенно изолированы; единственное государство, на поддержку которого они могли бы рассчи­тывать, — Аргос — было еще на десять лет связано догово­ром со Спартой. Кроме того, целая треть афинского сухо­путного войска была занята во Фракийской войне. И помимо всего этого, каждый лишний год мира был бы неоценимым благодеянием для Афин и Эллады. Все это Перикл знал, ко­нечно, не хуже всякого другого; если он все-таки стремился к войне, то к этому побуждали его, очевидно, соображения внутренней политики, и общественное мнение Греции очень ясно сознавало это [94] Перикл никогда не отличался разборчи­востью в выборе средств, и как в начале своей карьеры он содействовал возбуждению социальной борьбы в Афинах, так он теперь зажег в Греции междоусобную войну.