Чтение онлайн

Способ, которым были осуществлены условия мира, дал этой оппозиции новую пищу. Спартанское правительство действительно было готово исполнить обязательства, которые оно приняло на себя по договору, так как для него самого бы­ло очень важно получить обратно Пилос, Киферу и сфактерийских пленников. Поэтому в Спарте немедленно освободи­ли афинских пленников и послали Клеариду, который по смерти Брасида заменил его во Фракии, приказ передать афи­нянам Амфиполь. Но Клеарид вовсе не хотел сыграть роль предателя по отношению к союзникам, освобождению кото­рых от афинского ига он сам содействовал. Оправдываясь не­возможностью сделать что-либо со своими слабыми силами против воли халкидцев, он ограничился тем, что ушел со сво­им войском из Фракии и вернулся в Пелопоннес. Таким обра­зом, самое важное для афинян условие мира осталось мерт­вою буквой, и вследствие этого они, в свою очередь отказа­лись очистить Пилос и Киферу или хотя бы только отпустить на волю сфактерийских пленников.

Немало затруднений причинили Спарте также ее собст­венные союзники. Ни одному государству эта война не стоила больших жертв, чем Коринфу, морская торговля ко­торого в течение стольких лет была парализована афинской блокадой. А теперь мир не принес ему ни одной из тех вы­год, ради которых он взялся за оружие: Потидея и Керкира оставались во власти Афин, и даже колонии Анакторий и Соллий не возвращались Коринфу акарнанцами. Поэтому коринфяне отказались принять мир и нашли поддержку у халкидцев во Фракии, которые решили ни в каком случае не давать согласия на уступку Амфиполя, ни снова платить дань афинянам. Беотийцы также не хотели слышать о мире и согласились только на перемирие с Афинами под условием заявлять о разрыве договора за 10 дней вперед.

Ввиду этого кризиса в недрах собственного союза Спар­та не находила другого исхода, кроме еще большего сбли­жения с Афинами. Здесь она встретила со стороны Никия полное сочувствие. Казалось, идеал Кимона был осуществ­лен; между обеими первенствующими державами заключен был оборонительный союз. Афины не могли дольше отказы­вать в выдаче сфактерийских пленников, и, таким образом, по крайней мере главное требование спартанцев было удов­летворено.

Эта перемена в лакедемонской политике только ускори­ла катастрофу в Пелопоннесе. Союз распался. Элида, Мантинея, Коринф, фракийские халкидцы отпали от Спарты и вступили в союз с Аргосом. Попытка привлечь и Тегею к этому союзу окончилась, правда, неудачей, и спартанцам удалось даже отнять у Мантинеи господство над Паррасией в южной части Аркадии; но в общем Спарта была теперь изолирована в Пелопоннесе. С Афинами также не удалось установить искренних отношений, несмотря на только что заключенный союз. Там отказывались — и с полным правом — очистить Пилос и Киферу, пока спартанцы не вернут Амфиполь и пока Коринф, Беотия и халкидцы не признают ми­ра; между тем Спарте, при том опасном положении, в кото­ром она находилась теперь, было не до того, чтобы силой оружия принудить эти государства к принятию афинских требований. Таким образом, переговоры с Афинами не пове­ли ни к чему или, вернее, единственным результатом их бы­ло еще большее отчуждение между обеими союзными дер­жавами.

При таких условиях ближайшие выборы эфоров в Спар­те поставили у кормила правления отчасти людей, принад­лежавших к военной партии. Следствием этого было возоб­новление старого союза между Спартой и Беотией. Теперь и в Афинах снова усилилась оппозиция. Во главе ее стоял те­перь Гипербол из Периоэд, подобно Клеону принадлежав­ший к торговому классу и игравший уже в течение несколь­ких лет видную роль в Народном собрании и суде. После Клеона это был самый ненавистный человек для состоятель­ных и образованных классов, и позже он пал жертвою этой ненависти во время олигархической реакции 411 г. Рядом с ним стоял человек совсем иного рода, Алкивиад, сын Клиния из дема Скамбонид, близкий родственник Перикла, в доме которого он воспитывался, рано лишившись отца. Его знатное происхождение, большое богатство, красивая на­ружность и замечательные умственные способности скоро сделали его „львом" афинского общества, в котором он зада­вал тон и которое всегда было готово подчиняться его при­хотям. Перед ним открывался путь к блестящей политиче­ской карьере, какая выпадает на долю немногих; но при всех своих выдающихся военных и дипломатических талантах он был слишком своенравен и легкомыслен для роли государ­ственного человека, и его политическая деятельность не имела прочного успеха и не принесла счастья его родному городу. Как раз теперь ему исполнилось тридцать лет, и он, следовательно, вступил в тот возраст, когда имел право до­биваться высшей государственной должности — стратегии. Следуя традициям своей семьи, он примкнул к крайней де­мократии, и при недостатке военных талантов в рядах по­следней его приняли здесь, разумеется, с распростертыми объятиями, как мало он ни был похож на народного вождя.

И действительно, на выборах стратегов весной 420 г. мирная партия потерпела поражение. Никий не был вновь избран, и его место занял Алкивиад. Это дало новое направ­ление политике Афин. Непосредственно после выборов был заключен оборонительный союз с Аргосом и его союзника­ми Мантинеей и Элидой, что, конечно, имело последствием новое сближение между Коринфом и Спартой. Чтобы укре­пить союз между Аргосом и Афинами, оба государства в следующем году напали на Эпидавр, которому, в свою оче­редь, оказала поддержку Спарта. Таким образом, военные действия между Афинами и Спартой возобновились; в Афи­нах по предложению Алкивиада было объявлено, что лаке­демоняне нарушили мир (зимой 419—418 г.).

Такое решение было почти равносильно объявлению войны. Ввиду этого состоятельные классы напрягли все свои силы, и им действительно удалось на ближайших выборах стратегов (весной 418 г.) снова отдать власть в руки Никия и его друзей. Алкивиад не был вновь избран — доказательст­во, что большинство населения и теперь было настроено против политики приключений.

Теперь Спарта считала своевременным выйти из того выжидательного положения, которое она занимала до сих пор. Как только власть в Афинах перешла к новому прави­тельству, в середине лета 418 г., царь Агис II двинулся во главе всего лакедемонского ополчения в Аркадию, увеличил здесь свое войско союзными отрядами, посредством искус­ного маневра обошел позицию аргосцев и их пелопоннес­ских союзников при Мефидрии и в Флиунте соединился с беотийцами и войсками союзных городов Коринфского пе­решейка. Он имел теперь под своим начальством около 20 тыс. гоплитов и далеко превосходил неприятеля как чис­ленностью, так и качеством своего войска. Но укрепленную позицию аргосцев на вершине прохода, через который ведет дорога из Немей в Аргос, невозможно было взять нападени­ем с фронта; поэтому Агис, поручив беотийцам следить за врагом, сам с лакедемонянами и аркадцами двинулся из Флиунта, перешел по неприступным тропинкам через гору и долиной Инаха спустился на Аргосскую равнину. Он нахо­дился теперь в тылу неприятеля, и это заставило аргосцев покинуть Немейский проход; но так как беотийцы не пре­следовали противника, то Агис оказался между стенами Ар­госа и аргосским войском в такой опасности, что счел нуж­ным заключить с аргосским стратегом Фрасиллом переми­рие на четыре месяца и под его защитой удалиться из Аргосской области. Оба войска были очень недовольны этим ис­ходом дела, так как на обеих сторонах были уверены в побе­де; аргосцы едва не забросали Фрасилла камнями и пригово­рили его к лишению имущества, а в Спарте Агис лишь с трудом избег тяжелого наказания.

Только теперь, когда все было кончено, высадились у Аргоса 1000 афинских гоплитов и 300 всадников под на­чальством стратегов JIaxeca и Никострата. Но чтобы по воз­можности ослабить дурное впечатление, которое должна была произвести в Аргосе эта медлительность, к войску при­командировали в качестве посла Алкивиада, как человека, который до сих пор вел все переговоры с Аргосом и пользо­вался там большими симпатиями. Это был опасный выбор; Алкивиад превысил данные ему полномочия и начал дейст­вовать на собственный риск. Под его влиянием союзники, не обращая внимания на только что заключенное перемирие, перешли к энергичным наступательным действиям против лакедемонских союзников в Аркадии, и афинские стратеги тем менее могли уклониться от участия в их предриятии, что в план действия не входило нападение непосредственно на спартанскую территорию. И действительно, Орхомен после непродолжительной осады вынужден был присоединиться к Аргосу. Между тем элейцы потребовали, чтобы войска были двинуты к Лепрею, и когда их предложение не было приня­то, 3000 выставленных ими гоплитов покинули союзное войско и вернулись домой. Этот раскол имел роковое значе­ние для дела союзников. Лакедемоняне, при известии о взя­тии Орхомена, выступили в поход со всем своим войском, соединились с отрядами Тегеи и остальных южно-аркадских округов и двинулись к Мантинее. На равнине, под стенами этого города, дано было сражение, величайшее из всех, ка­кие происходили между греками в течение долгого времени. Оба войска были, вероятно, по количеству приблизительно равны; но аргосцы и афиняне не выдержали натиска спар­танских гоплитов, после чего и мантинейцы на правом кры­ле, сражавшиеся вначале с успехом, были увлечены общим бегством. Союзники потеряли 1100 человек, и между ними обоих афинских стратегов, Лахеса и Никострата; потери по­бедителей доходили, по преданию, приблизительно до 300 человек. Пятно поражения при Сфактерии было смыто, и военный авторитет Спарты в Греции снова упрочен.

Аргос заключил теперь мир и союз со Спартой и порвал свой союз с Афинами; вскоре после этого здесь произведена была реформа государственного устройства в олигархиче­ском духе. Мантинея принуждена была согласиться на три­дцатилетний мир со Спартой, отказавшись от всех притяза­ний на гегемонию в Аркадии. Ахея, в которой до сих пор одна только Пеллена была в союзе со Спартой, теперь вся вступила в Пелопоннесский союз. Элида также заключила мир и отказалась от притязаний на Лепрей, не возобновляя, однако, своего прежнего союза со Спартой. Никогда до сих пор гегемония Спарты в Пелопоннесе не достигала таких размеров.

Таким образом, теперь Афины были изолированы в Греции больше, чем когда-либо; все, чего достигла политика Алкивиада в последние годы, было потеряно. Правда, значи­тельная доля ответственности за это падала на самого Алки­виада; но настоящим виновником всех бед являлся Никий, отказавший союзному Аргосу во всякой деятельной под­держке. Его противники поспешили воспользоваться этим положением дел для своих целей. По предложению Гипер­бола народ решил весной 417 г. прибегнуть к остракизму. Вождь демоса рассчитывал на то, что эта кара падет на Ни­кия и что последний будет изгнан из Афин на десять лет; но даже если бы эта надежда не оправдалась, самому Гипербо­лу, по-видимому, нечего было бояться. Ведь ясно было, что приверженцы Никия подадут голоса не против Гипербола, а против Алкивиада — единственного человека, который был действительно опасен для мира и, как думали многие, также для свободы Афин. Действительно, при той нужде в покое, какую чувствовали состоятельные классы, и при все еще безграничном влиянии Никия, можно было с большим ве­роятием ожидать неблагоприятного решения для Алкивиада. Но последний не имел никакой охоты подвергать себя опас­ности. Он порвал свою связь с крайней демократией и пере­шел в лагерь Никия; оба они соединили голоса своих при­верженцев против Гипербола. Таким образом, случилось то, чего никто не ожидал; народ признал Гипербола виновным в стремлении к тирании в Афинах и присудил его к изгнанию. Он отправился в Самос, и больше ему уже не суждено было видеть свою родину. Этот случай обратил институт остра­кизма в посмешище, и хотя формально он не был отменен, но оставался с тех пор лишь мертвой буквой.

Теперь господами положения были Никий и Алкивиад. Непосредственно после остракизма оба были избраны в стратеги и утверждены в должности также на следующий год (416—415). Однако Алкивиад после своего разрыва с крайней демократией занимал по отношению к Никию по­ложение зависимого союзника. Как и следовало ожидать, Афины стали теперь обнаруживать желание остаться с Пе­лопоннесом в возможно лучших отношениях, к чему побуж­дало их и общее состояние дел. Впрочем, Спарта не сумела удержать то положение, которое доставила ей победа при Мантинее. Уже в середине лета следующего года (417) де­мос в Аргосе восстал против олигархического правительст­ва, и так как лакедемоняне медлили с подачей помощи, то была восстановлена демократия, которая тотчас отказалась от союза со Спартой и снова примкнула к Афинам. Правда, лакедемоняне зимним походом помешали попытке соеди­нить Аргос с морем посредством параллельных стен и даже завладели небольшим аргосским городом Гисиями; но это не произвело никакой существенной перемены в политическом положении.

Между тем Никий задумал снова подчинить Халкидику. Взятие Скионы было там единственным успехом, которым могли похвалиться афиняне со времени заключения мира. После ухода Пелопоннесского гарнизона город принужден был сдаться летом 421 г. граждане были казнены как мя­тежники, а земля роздана платейцам. В свою очередь, халкидцы завладели несколькими мелкими пунктами, которые еще держали сторону Афин. Теперь, летом 417 г., Никий во главе афинского флота предпринял поход против Амфиполя; но так как Пердикка Македонский успел уже снова переме­нить фронт и перейти на сторону халкидцев, то это предпри­ятие не имело успеха, и Афины должны были ограничиться блокадой македонских гаваней.