Чтение онлайн

Филипп вел войну с Фокидою как исполнитель приго­вора амфиктионов; поэтому водворение нового порядка в Фокиде он предоставил Совету амфиктионов, который те­перь впервые по истечении десяти лет снова собрался в Дельфах. Нетрудно представить себе, какие чувства одушев­ляли делегатов; было вполне естественно, чтобы они потре­бовали примерного наказания фокейцев, которые с неслы­ханной дерзостью осквернили высшее святилище Греции и навлекли неизмеримые бедствия на все соседние страны. Действительно, этейцы предложили казнить всех взрослых мужчин в Фокиде как осквернителей храма. Филипп сумел предотвратить такие жестокости; благодаря его заступниче­ству побежденные сохранили жизнь, свободу и имущество; лишь наиболее провинившиеся были осуждены на изгнание. От фокейцев потребовали возвращения разграбленных ими храмовых сокровищ, что было, конечно, вполне справедли­во; весь долг они должны были выплатить ежегодными взносами в 60 талантов. Так же справедливо было и то, что фокейцев лишили возможности вторично осквернить Дель­фийское святилище; страна была обезоружена, укрепления разрушены и постановлено, чтобы население отныне жило небольшими группами в открытых деревнях; кроме того, на первое время страна, для поддержания порядка, была занята македонскими и беотийскими войсками. Наконец, фокейцы были лишены обоих голосов, которыми они до сих пор рас­полагали в Совете амфиктионов, и эти голоса переданы Фи­липпу в награду за то, что он снова водворил амфиктионов в Дельфах. Спартанцы также были исключены из амфиктионии, так как они оказали союзную помощь фокейцам. Афи­ны, провинившиеся не менее Спарты, остались членом амфиктионии, потому что они еще в последнюю минуту отрек­лись от Фокиды. Независимость Дельф и Амфиссы была, разумеется, восстановлена, и фиванцам возвращены те горо­да, которые во время войны отложились от Беотийского союза и примкнули к Фокиде.

Между тем в Афинах мрачные предсказания Демосфена и его друзей вызвали панику; народу уже мерещилось, что войско Филиппа подступает к границе Аттики, и потому ре­шено было для безопасности перевести в город население открытых деревень со всем его движимым имуществом. Од­нако очень скоро обнаружилось, что эти опасения были со­вершенно напрасны; Филиппу и в голову не приходило на­рушать подтвержденный клятвою мир; напротив, он прислал письмо афинским гражданам, где оправдывал свой образ действий в Фокиде.

Несмотря на это, в Афинах все еще не могли решиться признать совершившийся факт. В конце лета этого года должны были праздноваться Пифии; решено было справить празднество на этот раз с особенной пышностью под пред­седательством самого Филиппа. Со всей Греции стеклись участники к играм — только Афины не прислали обычного посольства. Это был формальный протест против принятия Филиппа в амфиктионию, и царь не намерен был молча про­глотить оскорбление. Ему стоило дать знак, и против Афин вспыхнула бы священная война, и он вступил бы в Аттику во главе союзной армии амфиктионов, потому что общест­венное мнение в Фессалии и Беотии было в высшей степени раздражено против Афин из-за помощи, оказанной ими фокейцам, а в Аргосе, Мегалополе и Мессене Афины ненави­дели как союзника Спарты. Однако Филипп не хотел дово­дить дело до крайности; он все еще не терял надежды дос­тигнуть искреннего соглашения с Афинами. Поэтому он ог­раничился тем, что отправил в Афины посольство с требова­нием удовлетворения.

Однако немногого недоставало, чтобы все-таки вспых­нула война. Толпа в Афинах была доведена радикальными крикунами до крайнего озлобления против Филиппа, Эвбул и остальные вожди умеренной партии потеряли всякое влия­ние, Эсхин принужден был сойти с трибуны при буйных криках собрания. Тогда перед народом выступил Демосфен. Он более всех содействовал усилению в Афинах нерасполо­жения к Филиппу, но он был достаточно проницательным политиком, чтобы понять, что он хватил через край и что теперь во что бы то ни стало необходимо сохранить мир. И действительно, благодаря своей популярности и своему красноречию он сумел убедить народ, что не стоит из-за „тени в Дельфах" вовлекать Афины в войну с половиной Эл­лады. Итак, Филипп был признан членом Совета амфиктио­нов, и отныне Афины снова стали посылать своих делегатов на собрания в Дельфах и у Фермопил. Опасность была уст­ранена — правда, ценою нового унижения, которого при не­котором благоразумии можно было избегнуть.

Филипп достиг всего, ради чего он взялся за оружие. Он владел Фермопилами, т.е. воротами в Среднюю Грецию, пе­ред которыми афиняне шесть лет назад преградили ему путь. Отныне он каждую минуту мог в случае надобности двинуть свои войска в Беотию или Аттику. Разрушение фокейского разбойничьего государства, чего Фивы не сумели добиться путем десятилетней борьбы, было достигнуто без единой битвы. Афины были унижены; они принуждены были усту­пить по всем спорным пунктам. В Совете амфиктионов Фи­липп, как владыка Македонии и Фессалии, располагал большинством голосов; и если до сих пор этот совет полити­чески имел ничтожное значение, то под руководством такого государственного человека „тень в Дельфах" должна была облечься в плоть. Если со времени своих побед над Ономархом и Олинфом Филипп был неограниченным властелином Северной Греции, то теперь он приобрел руководящее влия­ние и в Средней Греции. Он уже теперь был, без сравнения, самым могущественным государем эллинского мира; теперь он мог приступить к осуществлению более высокой цели — к объединению всей нации под своим главенством.

Партикуляризм был врожденным грехом греческого на­рода. Каждый город, как бы мал он ни был, хотел устраивать свои дела вполне самостоятельно по собственному усмотре­нию, и всякое ограничение этого суверенитета чувствова­лось как невыносимый гнет. Грек V века совершенно не был в состоянии представить себе, чтобы могло существовать государство — по крайней мере свободное греческое госу­дарство, — которое состояло бы из нескольких городов; да­же политическая теория еще следующего века, даже Аристо­тель рассматривают город и государство как тождественные понятия (выше, с.286). Правда, с течением времени станови­лось все более очевидным, что самовластная единичная об­щина совершенно не в состоянии осуществлять даже только главную цель государства — защищать свою территорию против внешних нападений, и таким образом естественный ход вещей заставлял города соединяться друг с другом. Но эти союзы, основывались ли они на равноправии всех членов или на подчинении всех остальных наиболее могуществен­ному городу, оставались механическими агрегатами госу­дарств, были лишены внутреннего единства и при первом случае готовы распасться на свои составные части. Даже ат­тическое государство не пошло дальше первых шагов к ис­тинно органическому слиянию объединенных в нем общин.

Со времени Пелопоннесской войны начало все шире распространяться сознание, что такой порядок вещей долее не может держаться. Все более обнаруживается стремление соединять соседние мелкие города в более крупные общины. Так, города, расположенные на Родосе и близлежащих ост­ровах Халке и Телосе, около 408 г. сплотились в одно госу­дарство; жители всех этих мест считались отныне родосцами, как обитатели местечек и деревень Аттики — афиняна­ми. Таким же образом в 370 г. округа юго-западной Аркадии соединились в новую общину Мегалополь (с. 178). Византия в эпоху союзнической войны даровала свое право граждан­ства соседним городам Селимбрии и Калхедону. Аргосцы сделали было попытку включить Коринф в состав своего государственного союза; правда, Спарта по Анталкидову миру заставила их отказаться от этой мысли, но характерно уже то, что такая попытка оказалась возможной и потерпела неудачу только вследствие постороннего вмешательства.

Такой „синойкизм", как называли его греки, при кото­ром участвующие города всецело поглощались новой общи­ной, был применим, разумеется, только в областях, зани­мавших небольшую территорию, так как иначе большая часть граждан была бы фактически лишена возможности осуществлять свои политические права. Притом, население греческих городов можно было склонить к полному отказу от общинной автономии лишь при особенно благоприятных обстоятельствах, и направленные к этой цели попытки обыкновенно встречали очень упорное сопротивление. По­этому в большинстве случаев довольствовались учреждени­ем строго централизованного союзного государства , основою которого являлись старые областные союзы, имев­шие целью устройство общих празднеств и общую оборону. Первый пример такого объединения представляет собою, насколько нам известно, организация Беотии после битвы при Коронее (446 г.). Союз имел исполнительный орган — коллегию из 11 беотархов, где Фивы были представлены двумя, каждая из остальных общин — одним членом; зако­нодательная власть принадлежала четырем советам. Унич­тоженный по Анталкидову миру, этот союз после возвыше­ния Фив был восстановлен на демократической основе в еще более строгих формах. По образцу этого нового Беотийского союза было организовано после битвы при Левктрах Аркад­ское союзное государство. Несколько лет перед тем (около 372 г.) Ясоном Ферским был восстановлен Фессалийский союз — насколько нам известно, в старых формах, но с бо­лее строгой централизацией. В Фокиде и пелопоннесской Ахее старые, слабо сплоченные племенные союзы также в первой половине IV века были преобразованы в прочные союзные государства. Такова же была организация Халкидского союза с Олинфом во главе, образовавшегося во время Пелопоннесской войны. Наконец, со своеобразным отличи­ем — увенчанная монархической властью — та же государ­ственная форма существовала со времени царя Фарипа в Эпире.

Конституции, действовавшие во всех этих союзных го­сударствах, были в главных чертах тождественны. Повсюду, насколько мы можем судить, существовал общий союзный индигенат, заключавший в себе право брака, право поселе­ния и приобретения недвижимой собственности, право вы­бора в союзные должности и право участия в союзных соб­раниях [9] . По отношению к другим государствам каждый из этих союзов составлял одно целое, облеченное правом ре­шать вопросы о войне и мире и заключать договоры. Во гла­ве союза стоял общий исполнительный орган, верховная власть принадлежала Союзному собранию и его постоянной делегации, совету. Для покрытия общих издержек отчисля­лись известные статьи доходов, например, портовые пошли­ны; если этих сумм не хватало, то производилась раскладка между отдельными общинами. Монета чеканилась в боль­шинстве случаев общая для всего союза, что заставляет предполагать и существование общей меры и веса [10] . Напро­тив, во внутренних делах каждый союзный город был со­вершенно самостоятелен; однако союз уже самим своим су­ществованием естественно способствовал установлению в союзных общинах возможно однообразных политических форм; олигархическим и демократическим общинам трудно было уживаться в одном и том же союзном государстве.

Итак, в половине IV века федерация была господ­ствующей политической формой в большей части греческо­го полуострова. Но за пределами последнего мы находим лишь зачатки подобного строя. Так называемый Второй Ат­тический морской союз был еще более шатким соединением

самостоятельных государств, чем первый. Столь же непроч­ным оставался и союз греко-италийских городов. Зато в ко­лониальных областях, где грекам приходилось отстаивать свое существование против соседних варваров, отдельные города сплотились в жизнеспособные государства, часто в форме военной монархии; такую организацию создали на Кипре Эвагор, в Сицилии Дионисий, на Киммерийском Боепоре дом Спартокидов.

Однако образование такого большого числа крепких об­ластных государств служило само по себе крупным препят­ствием для всякой попытки национального объединения, и потому Спарта, которая в первые десятилетия IV века одна во всей Греции отстаивала идею объединения, постоянно старалась противодействовать этому движению. Именно с этою целью в Анталкидов мир была внесена оговорка об ав­тономии отдельных государств. Но стремление к поместно­му объединению оказалось сильнее могущества Спарты и персидского царя, и спартанская гегемония была сокрушена в этой борьбе. Если с виду это была победа партикуляризма, то в действительности федеративное движение косвенным образом сильно способствовало торжеству национальной идеи. Оно научило народную массу смотреть далее стен сво­его города, показало ей, что город может входить равно­правным членом в состав более крупного политического це­лого, и тем указало путь, который один мог привести к прочному объединению нации.