Грешник Шимас
Шрифт:
Шимас чувствовал на лице капли дождя и гадал, в последний ли раз. Глубоко вдохнув влажный прохладный воздух, он почувствовал, как твердо сидит в седле, ощутил, как уверенно лежит в руке рукоять меча. Звезд не было, лишь тускло поблескивал мокрый от дождя металл.
Как тиха ночь! Где сейчас Фатима? И Гелаба?
«Матушка, тепло ли тебе лежать в земле? Знаешь ли ты, что я иду отомстить за тебя? Знаешь ли, как часто в тихие ночные часы я вспоминал о тебе? Знаешь ли, как хотелось оказаться дома в тот страшный час, чтобы защитить, может быть, спасти — или умереть рядом с тобой? Знаешь ли ты, что я все еще люблю тебя?»
Шимас попытался увидеть лицо матери, но память отказала ему в этом. Однако на краткий миг он услышал запах ее волос и ощутил прикосновение шелковистой щеки, как бывало в детстве.
«Должно быть, это и есть твое благословение, матушка… Да будет так!»
Отряд остановил коней. Те слегка подрагивали от озноба: ночь была и влажной, и холодной. Люди безмолвно смотрели вверх, на стены, оценивая силы и надеясь на чудо. От главных ворот вернулся Гвидо.
— Фулкхерст здесь. Они вернулись раньше нас.
— Ну что ж, так даже лучше, — едва слышно откликнулся гансграф.
Отряд двинулся дальше, локоть к локтю, без звука, без шепота. Шимас взглянул на Иоганнеса с копьем. То, что казалось раньше таким простым, стало вдруг трудным и даже опасным, ибо стена была высока, и глаз едва различал контуры зубцов наверху.
Иоганнес соскользнул с седла, Шимас помог ему аккуратно разложить веревку. Стражник держал дротик, пристально глядя на стену, а потом вдруг сделал несколько быстрых шагов, разбегаясь, и сильно метнул его высоко в темное небо. Юноша замер, затаив дыхание, но сверху не доносилось ни звука. Иоган нес взялся за веревку и начал выбирать ее, пока она не натянулась. Копье опустилось за стеной и теперь легло поперек амбразуры: это была удача, оно могло повернуться вдоль и выскользнуть между зубцами.
Младший Гильстерн, маленький и юркий, опоясался надежным канатом, затем, перехватывая веревку руками, стал подниматься, как бы шагая по стене. Из крепости по-прежнему не доносилось ни звука. Вот Петер исчез во тьме, окутавшей верх стены, и вдруг веревка повисла свободно, а канат задергался — он подавал сигнал. Шимас быстро полез вверх, перехватываясь руками.
Почти у самой амбразуры он услышал сдавленный вздох, а потом увидел, что в его сторону бегут по стене с полдюжины вооруженных людей. Теперь уже не было смысла таиться. Он издал свирепый клич: «За Абд-Алишера!» — и рванулся навстречу.
Этот неожиданный, устрашающий вопль ошеломил приспешников Фулкхерста и вынудил замереть на месте. Так испуг, вызванный внезапностью, спас юноше жизнь. Сзади послышался шорох — за спиной Шимаса поднялся с колен Петер, поднимая меч навстречу страже замка. Сам же Шимас ввязался в бой сразу с тремя ближайшими к нему противниками, но дорожка на стене была узка, и его не могли атаковать все одновременно.
Позади них и у потайной калитки, открывавшей доступ в замковый двор, раздались крики и лязг клинков. Люди, противостоящие Шимасу, снова дрогнули, он сделал выпад с отводом клинка и поразил ближайшего противника в горло над железным нагрудником.
Тот упал на колени, мешая тем, кто стоял за ним. Юноша снова закричал: «За Абд-Алишера!» Это был старый боевой клич воинов отца, наводивший страх на его недругов. Он перепрыгнул через раненого и двинулся вперед, делая выпады и рубя наотмашь. А потом к нему на подмогу пришел Иоганнес. Он метнул на стоявших перед юношей большую петлю из каната и резко дернул, затягивая ее. Один из противников упал, а второй, чью руку прижало веревкой, не смог поднять клинок, чтобы отбить выпад.
Теперь люди гансграфа хлынули на стену, и Шимас услышал, как во дворе заскрипели, открываясь, главные ворота. Вспыхнуло пламя — кто-то бросил в костер охапку хвороста.
За спинами защитников стоял враг Шимаса, и свет костра плясал на его отмеченном шрамом лице. Фулкхерст появился в дверях цитадели, выкатив глаза так, словно не мог поверить, что это во дворе его замка идет сражение. В одной руке у него был стакан, в другой бутылка.
— За Абд-Алише-е-е-ера!
Шимас сбежал по лестнице, Фулкхерст отскочил назад и попытался закрыть дверь. Но юноша ударил в нее плечом, и барон повалился на спину. Наконец, после долгих лет, враг Шимаса с ним оказался лицом к лицу.
— Ты — не он, — пробормотал барон, — ты не Абд-Алишер…
— Я Абд-Алишер, и ты носишь на лице мою метку! Его пальцы дернулись к шраму, а потом, метнувшись книзу, сжали рукоять меча.
— А-а, наконец-то я убью тебя!
— Э нет, Фулкхерст, это я тебя убью. Ты осмелился снять столешницу…
Тут барон страшно побледнел. Как обожгло его это оскорбление! Сколько ночей он был вынужден с ненавистью глядеть на доску, которой не смел коснуться, сколько ночей с отвращением смотрел на это свидетельство своей покорности, своей слабости!
Однако теперь барон был вполне уверен в себе. В его глазах Шимас до сих пор был мальчишкой, который когда-то убегал от него через пустоши. Барон двинулся к юноше с презрительной улыбкой на губах. Тот же начал бой осмотрительно, ибо Фулкхерст заслуженно славился как умелый мечник.
Он отбил клинок и сделал выпад, но Шимас парировал и на миг сбил его с позиции. Он мог нанести решающий удар сразу же, но столь краткое мщение не успокоило бы его душу. Потому он лишь хлестнул клинком плашмя барона по щеке — полновесный удар, от которого тот пошатнулся. Шимас намеренно раздразнил его, и барон бросился вперед, взорвавшись яростью. Теперь юноше пришлось биться не на жизнь, а на смерть. Отчаянно, иногда в исступлении, он отражал натиск. Фулкхерст кольнул его в запястье, потом чуть не попал в горло и продолжал атаковать.
Тогда Шимас переступил ногами, делая ложный выпад. Барон среагировал мгновенно, и именно так, как рассчитывал его противник, — и кончиком меча Шимас ткнул Фулкхерсту в лоб над глазом. Юноша почувствовал, как острие уперлось в кость, на лицо врага хлынула кровь.
Барон отступил, а его противник двинулся вперед, стараясь добраться до глотки. Запястье Шимаса кровоточило, и он боялся, как бы от крови не стала скользкой рукоять. Снаружи доносился шум боя. Быть может, воины гансграфа были уже разгромлены — и теперь люди Фулкхерста уже превосходили числом небольшой отряд нападавших.
Шимасу было недостаточно просто убить барона — тот должен был в полной мере ощутить горький вкус поражения, ощутить его в глотке, почувствовать на языке, как безжалостную хину. Юноша хотел, чтобы поражение заскрипело у него на зубах, жаждал, чтобы барон осознал приближение смерти!
Так он теснил Фулкхерста все сильнее, используя мавританский стиль боя на мечах. Кончик его клинка коснулся горла барона, пустив кровь. Одним долгим плавным взмахом клинка распорол ему бедро. Пока что кольчуга спасала Фулкхерста — не давала Шимасу наносить удары в корпус.