Грешник Шимас
Шрифт:
— Трепещу… от надежды и ожидания. Она расхохоталась:
— Ибн Ибрагим, ты направляешься к Муксуду, я возвращаюсь в Анхилвару. И на том все кончается. Мы не встретимся снова.
— Но ведь есть еще грядущая ночь?
Парвати отвела глаза. Похоже, эта мысль стала для нее неожиданностью.
— Этой ночью я буду спать, а назавтра мы разъедемся.
— А я этой ночью, — сказал Шимас, — буду бродить по саду, гулять под деревьями, наблюдая, как светлячки рассеивают искры в ночи. Но я буду не один — меня не покинут сладкие мысли о тебе.
Девушка грациозно поднялась и оглянулась на Шимаса.
«Ее глаза — как озера тьмы, в которых живет красота. Как похожи на цветок ее губы! Как мягки щеки! Как нежна кожа!» О да, Шимас был околдован. Не понадобились ни заклинания, ни помощь самого Иблиса Проклятого.
— Спокойной ночи, мудрый ученый. Посмотри еще раз на свои звезды.
— Их послания яснее, если читать их вдвоем. Девушка покачала головой:
— Я отправлюсь в Анхилвару, а оттуда в Каннаудж, а в Каннаудже меня выдадут замуж за друга отца, магараджу.
У Шимаса потемнело в глазах — перед ним распахнулась черная бездна отчаяния и пустоты.
— Все равно! Сегодня ночью, — упрямо повторил он, — я буду гулять в саду.
Бледная ладонь лунного света ласкала садовые ворота, и там, где меж деревьев лежали тени, пел соловей. Но сердце Шимаса было гулкой пещерой одиночества, в которой эхом отдавались последние слова прекрасной Парвати. Один, окутанный плащом тени, ступал он меж деревьев, и аромат жасмина отравлял сладкими мечтами его мятущуюся душу. Зашуршал лист, потом все стихло.
«Где же Парвати? Где?»
Шимас, который был неуязвим, сейчас чувствовал себя пораженным смертельным недугом: он узнал, что такое любовь, но узнал слишком поздно. Печаль, он ощутил это, окутала его тугим коконом, но нет такого меча, который мог бы рассечь нить любви, и нет кинжала, которым можно было бы пронзить обрушившееся на него бедствие.
«Придет ли Парвати? Придет ли она ко мне в свете луны, в час, когда поет соловей? И кто эти солдаты-раджпуты — ее защитники или сторожа? А если они увидят ее со мной?… О, как похожи на годы минуты, когда ждешь ту, что любишь! Где Парвати… Где?»
При каждом намеке на звук юноша стремительно оборачивался, руки его были готовы к объятиям, губы к поцелуям, но только листья шелестели, только листья потирали свои бледно-зеленые ладони, шевелили своими бледными губами.
«Я глупец! Она не придет. Зачем ей приходить ко мне? Она — дочь царского рода! А кто я? Некоторые зовут меня ученым, но лишь мне ведомы истинные глубины моего невежества. Я — лекарь, фигляр, купец, бродяга… бездомный, безземельный человечек с мечом…»
О, сколькими словами может пожалеть себя тот, кто не готов сражаться за любовь! Или тот, кто понимает, что в этом сражении лишь сложит голову, но счастья не найдет…
«Кто я таков, чтобы надеяться, что она полюбит меня мгновенно, как я полюбил ее? Я — дурак, ничтожный дурак, несчастный дурак, дурак, бегущий на звук пустого бубна, который он зовет судьбой…»
Звук?! Дальний звук… дверь закрылась? Или что-то упало с дерева в дальнем углу сада? Один, в тени, затаив дыхание, Шимас ждал.
«Придет ли она? Или где-то в своих покоях готовится ко сну, смеясь при мысли обо мне, ожидающем в саду? Действительно ли обещали ее глаза то, что боялось выдать ее сердце? Или обещание, которое я прочел в этих глазах, порождено лишь моим безумным воображением?»
Бросился с небес вниз козодой, где-то в саду упало с дерева яблоко. Шимас раздраженно вышагивал взад-вперед. Он чувствовал, что девушка не придет.
«Может быть, она забыла обо мне через минуту. Или, если и хочет прийти, пытается и не может ускользнуть от своих стражей?»
Тихий ветер зашевелил тени среди листвы. Ночь читала молитвы по четкам звезд.
«Сколько я уже жду? Не пора ли мне уйти — сейчас же? Не сказать ли своей мечте „прощай“? Да что я, мальчишка, влюбившийся впервые?»
Луна спускалась, дорожки в саду уже не белели в ее свете. Темнота окутывала сад, которому так и не повезло стать садом наслаждений.
«Довольно! Хватит!»
Однако он все не уходил. Все медлил, прислушиваясь к шорохам ночи, ждал… и тут она пришла.
«Она пришла!» — Сердце Шимаса запело.
В черном плаще, словно плывущая тень, тьма, появившаяся из еще более глубокой тьмы, шагала по опавшим листьям Парвати.
— О! Ты здесь! Я боялась… Я так!..
Шимас раскрыл объятия, и она упала в них, как бросаются в омут. Юноша держал ее, нежно целуя в губы, чувствуя, как она была испугана, испугана тем, что совершила.
— Ты должна выйти за него?
— Да… — она подняла на Шимаса глаза, — я должна. Если я не стану его женой, он придет к нам со своим войском, и отца моего убьют, а царство его захватят. Он хочет получить не только меня, ему нужно и все, что у нас есть. Он думает получить все это после того, как получит меня.
— Ты его знаешь?
— Я видела его. Он стоит по правую руку правителя Каннауджа.
Что мог сказать на это Шимас? Что предложить? Он любил ее, но может ли найти царство, дабы сложить к ее ногам? Может ли дать ей богатство, чтобы откупиться от магараджи? Или привести войска, чтобы спасти ее отца?
Нет, увы. И Шимас понимал, что у них есть только эта лунная ночь — и что отдать он может лишь свое пылкое сердце.
Свиток девятнадцатый
— Я велела страже проверить первые шесть лиг пути к дому… Ибо великий Ибн Ибрагим сказал мне, что где-то там мой караван будут ждать враги…
Парвати подавила смешок, они с Шимасом стали пробираться среди цветочных клумб под деревьями к тыльной части постоялого двора. Девушка чувствовала себя восхитительно порочной, сбежавшей от пристального взгляда к пылкому любовнику. С удивлением она поняла, что не находит в душе ни капли раскаяния. Благоразумие покинуло ее, все чувства возродились к жизни. Ночь была чудесной, посеребренной лунным светом и свежей от волшебных запахов. А молодой мужчина, крепко державший ее за руку, вызывал в Парвати сладкое предвкушение, волнение и болезненное желание.