Чтение онлайн

Нет. Нет. Нет. Нет. Понимаю, что плачу, только когда слезы осолоняют мне губы, и я слизываю их кончиком языка... Никогда еще мне не признавались в любви в таком вот мелодраматическом ключе, а, может, думается мне невпопад, неразделенная любовь всегда такова... И слезы с новой силой начинают бежать из моих глаз. Даже не знаю, что тому причиной: то ли жалость к Доминику, то ли моя собственная вина, которую я почему-то ощущаю; пытаюсь отыскать в одном из карманов бумажную салфетку, но той, как на зло, нигде не оказывается, и тут Ник, молча прибизившись ко мне и проигнорировав мою протянутую руку, сам осторожно промакает мои слезы бумажной салфеткой, а потом вдруг обхватывает мою голову руками – все происходит ровно в долю секунды – и нежно проводит языком по моим сомкнутым губам...

Не слезы хотел я сцеловывать с твоих губ, Джессика, - говорит он грустным, бесцветным голосом.
– Но по крайней мере ты не осталась равнодушной... Это было бы невыносимее всего.

Потом он берет меня за руку, и мы молча бредем назад к нашему байку, раздвигая низко нависающие хвойные лапы огромных туй, заграждающих нам дорогу, и я не противлюсь этой, казалось бы, неуместной итимности данного жеста – я дарую его мальчику, как последнее «прости», как щедрый дар, заслуженный собственной откровенностью, как дружескую вольность, не более, и я знаю, что Ник это понимает.

Он держит меня крепко-крепко... и я улыбаюсь сквозь слезы.

2 часть.

7 глава.

«Если любишь цветок – единственный, какого больше нет ни на одной из многих миллионов звезд, этого довольно: смотришь на небо и чувствуешь себя счастливым. И говоришь себе: «Где-то там живет мой цветок...» Но если барашек его съест, это все равно как если бы все звезды разом погасли!»

**********************

С трудом разлепляю глаза и сразу же получаю «кувалдой» по голове: это весь мой предыдущий год обрушивается на меня с силой земного притяжения и пригваждает к слегка влажным простыням, которые я уже давненько не меняла, если подумать... Но думать об ЭТОМ я не могу, вот уже ровно триста восемьдесят пять дней, как я не могу думать о таких мелочах, как несвежие простыни, грязный кухонный пол или просто бардак в комнате Элиаса... А ведь прежде я только этим и жила!

Как же все непостоянно в этой жизни...

Слегка шевелю затекшим за ночь плечом и чувствую чье-то присутствие в моей постели – Юрген, вот первое, что приходит мне в голову, и я на радостях расплываюсь блаженной улыбкой, а потом все та же «кувалда» бъет меня по голове снова, и тогда я понимаю – Eва, это просто Ева, моя дочь, которую я уже не единожды обнаруживаю поутру здесь, в своей постели. Что заставляет ее приходить и занимать место Юргена, я не знаю, мы вообще об этом не говорим, словно все это так и должно быть... словно мои слезы и громкие ночные всхлипы, сотрясающие меня прямо во сне, это всего лишь обычное явление, не нуждающееся в обсуждении. Мы обе делаем вид, что на самом деле ничего особенного не происходит, что я не реву полночи белугой, а она не залазает в мою постель и не приникает в успокаивающем порыве к моей сотрясающейся от слез спине... Ничего особенного, ведь все самое особенное уже однажды случилось со мной и оно уже в прошлом - эта мысль и есть та самая «кувалда», которая дробит мое существование на тысячи мелких фрагментов, и все они безрадостны.

Вот и сейчас я осторожно спускаю ноги с кровати и смотрю на свою повзрослевшую дочь, которая даже во сне кажется мне напряженной и осунувшейся: бедная девочка, она всегда была слишком чувствительна и то, что случилось ровно триста восемьдесят пять дней назад сильно ударило по ней, и я не облегчаю ей задачу своим непреходящим отчаянием. Знаю, что следует взять себя в руки и хотя бы внешне перестать походить на восставшего из небытия зомби, но на поверку я слишком слаба и каждый раз срываюсь, стоит только одной-единственной мелочи напонить мне о былом... о счастливом былом.

Сейчас счастья в моей жизни маловато... его вообще нет в моей жизни, если говорить начистоту, и то, что однажды я снова могу быть счастливой, представляется таким же невозможным, как невозможен снег в африканской Сахаре.

Я тихонько бреду в ванную и с опаской кошусь на себя в зеркало: мы с ним нынче не дружим, зеркало и я, оно неизменно вопиет: «Ну и видок у тебя! Не пора ли взять себя в руки и сходить, например, в парикмахерскую», а я издевательски огрызаюсь: «Интересно, как выглядело бы ты, потеряй враз весь смысл жизни?!» После этого оно меня укоряет, мол, у тебя есть дети, то есть весь смысл жизни не потерян, подруга, не прибедняйся, но я заливаюсь слезами и чищу зубы, так больше ни разу и не взглянув в него. Это наш привычный утренний «диалог»...

Но сегодня его прерывает треньканье моего телефона, и я кошусь на экран с опаской, словно солдат из окопа - на вражескую артиллерию. Хелена...

«Сегодня день X, надеюсь ты не забыла?! Жду вас к шести или даже раньше... Не знаю, как я все это переживу без тебя!»

Невольно закатываю глаза: мне бы твои заботы, так и читается в этом простом жесте, но я все-таки улыбаюсь... «День X“. Сегодня подруга знакомится с невестой сына, с невестой Доминика. И мысли мои устремляются в новое русло...

… Вспоминаю нежное касание разгоряченного воздуха на своей коже и ленивое перекличье предпоследнего летнего дня, которое до сих пор стойко ассоциируется с запахом хвои и... карамели. Вспоминаю... вспоминаю так, словно это было только вчера, как Доминик ссаживает меня около дома и с грустной улыбкой шепчет около моего уха:

Cчастья тебе, Джессика! Надеюсь, еще увидимся.

А я отзываюсь:

До встречи!
– Я еще не знала тогда, что встреча эта состоится лишь три года спустя и при таких обстоятельствах...

Тогда же все было словно в тумане и я, когда Юрген возвращается домой, молча утыкаюсь головой ему в колени и начинаю тихо поскуливать. Он гладит меня по волосам, тоже молча и как-будто бы всепонимающе, а потом интересуется:

Доминик приходил попрощаться, ты поэтому грустишь?

Я поднимаю на него большие, перепуганные глаза, поражаясь его способности читать в моем сердце - подчас мне кажется, он знает меня лучше меня самой, и это несмотря на все мое внутреннее самоедство.

Он сегодня признался мне в любви, - отвечаю я честно, ощущая неодолимую силу исторгнуть произошедшее из своего сердца.
– А потом мы, да, попрощались...

Мой муж, мой любимый и самый лучший в мире муж, улыбается мне, хотя, не думаю, что ему очень уж хочется это делать: то грустная и печальная улыбка (почти такая же, как у Ника, когда мы прощались), а потом он стирает пальцами влагу у меня под глазами и произносит:

Тебе больно с ним расставаться?

Нет!
– отзываюсь я слишком поспешно, а потом менее экзальтированно добавляю: - Не знаю... просто... это все так... Я не знаю.

И тогда он говорит те слова:

Джессика, милая, тебе не кажется, что ты просто немного влюблена в него?