Чтение онлайн

На том прения отнюдь не завершились. Продолжались и вечером 21 июля, и весь следующий день. Выступавшие дружно поддержали все обвинения, выдвинутые Куйбышевым и Янсоном. И в силу своих творческих дарований обличали Зиновьева, а вместе с ним и Каменева, Троцкого. Подхватывая самые нелепые и вздорные россказни, повторяли друг за другом все, что умаляло и чернило фракционеров. Лишь заместитель председателя Госплана СССР И. Т. Смилга да Крупская попытались примирить враждующие стороны. Предвосхищая заключительное слово Куйбышева по докладу о «деле Лашевича», точнее — заменив его по сути, последним участником прений стал Сталин. Даже после прочтения Троцким «Заявления», после речи Зиновьева он не чувствовал себя затравленным, загнанным в угол. Сразу же обезоружил своих оппонентов, начав выступление с главного обвинения, предъявляемого ему — сокрытие от партии «Завещания Ленина», статьи покойного вождя по национальному вопросу и его октябрьское 1917 года письмо, содержавшее негативную оценку поведения Зиновьева и Каменева. Генсек так выразил свое отношение к проблеме: «Я стою за их публикацию, чего буду добиваться на 15-м съезде». Пока же прочитал «Завещание», сделав весьма существенное пояснение.

«Непосредственно после 13-го съезда, — вслед за Зиновьевым раскрыл он еще одну тайну партии, — на первом же пленуме нашего ЦК я подал в отставку. Несмотря на мою просьбу об отставке, пленум решил, и мне помнится, единогласно, что я должен остаться на посту генерального секретаря». И дополнил воспоминания не менее важным признанием: «Я держался умеренной линии в отношении Троцкого, я отстаивал его оставление в Политбюро, отстаивал вместе с большинством ЦК, и отстоял... Я принял все возможные меры, чтобы умерить пыл товарищей Зиновьева и Каменева, требовавших исключения товарища Троцкого из Политбюро».

А несколько позже генсек безупречно с точки зрения логики перешел к главкому, о чем в тот день и шла речь на пленуме.

«Не из-за этих политических разногласий, — подразумевая раскол на меньшинство и большинство, продолжил Сталин, — ставим мы вопрос о выводе Лашевича из ЦК, а Зиновьева — из Политбюро... Разногласий у ЦК партии с Троцким гораздо больше, чем с товарищами Каменевым и Зиновьевым... Однако мы не ставим вопроса о выводе товарища Троцкого из Политбюро. Стало быть, дело тут не в политических разногласиях... Новая оппозиция перешла через тот организационно-партийный барьер, который партия не может перешагнуть, не создавая опасности раскола».

Так что же это за «организационно-партийный барьер»? С объяснением Сталин не заставил себя ждать. Сказал сразу:

«Одно дело — разногласия с ЦК. Одно дело — вести борьбу в ЦК, на съезде. Это терпимо, это, может быть, нужно, может быть, даже полезно. Совершенно другое дело — переход от открытой и партийно-законной защиты своих взглядов к постройке нелегальной партии,.. имеющий свои группы во Владивостоке, в Питере, в Москве, в Одессе, в Нижнем, в Харькове, в Брянске (несколькими минутами ранее Сталин утверждал иное — у новой оппозиции «нет сейчас ни одной местной организации» — Ю. Ж. )»500.

Даже без выступления генсека было очевидно, каким окажется решение пленума по «делу» Лашевича. Ведь абсолютное большинство уже продемонстрировало свой выбор — либо выступлениями, либо молчанием. И действительно, постановление вполне предсказуемо указало: «Исключить т. Лашевича из состава ЦК и снять с поста зам. пред. Реввоенсовета, запретив в течение двух лет вести ответственную партийную работу». Вскоре Лашевича направили подальше от столицы. В китайский Харбин, заместителем председателя правления Китайской восточной железной дороги (КВЖД).

Предельно суровым оказалось другое решение пленума.

«Возлагая ответственность, — указало оно, — за фракционную борьбу на всех членов партии, принимающих в ней участие, партия не может не считать политически ответственным за эту раскольничью борьбу руководителя оппозиции на 14-м съезде, члена Политбюро ЦК ВКП(б) т. Зиновьева».

Ввиду этого пленум постановил:

«Исключить т. Зиновьева из состава Политбюро, предупредив одновременно всех оппозиционеров, независимо от их положения в партии, что продолжение или работа по созданию фракции, противопоставляемой партии, вынудит ЦК и ЦКК ради защиты единства партии сделать и по отношению к ним соответствующие организационные выводы»501.

Глава 18

Реакция на вывод Зиновьева из ПБ последовала быстро. Первая — его жены, Златы Ионовны Лилиной, зав. отделом народного образования Ленинградского исполкома. В ее письме от 25 июля. Личном, но много объясняющем.

«Милый мой, — писала Лилина, — только что узнала из газет о снятии тебя из Политбюро. Итак, первое действие произведено. За ним, конечно, немедленно воспоследует и второе действие — снятие тебя с Коминтерна.

Я убеждена, что ты мужественно и спокойно перенесешь и то, и другое и по-прежнему будешь стойким большевиком и лучшим учеником Ленина. Ленин учил нас не бояться оставаться в меньшинстве и быть стойким коммунистом и без чинов. Преданными делу рабочего класса останемся мы, невзирая ни на какие кары.

Я совершенно спокойна. Хочется только быть поближе к тебе и Сереже (их сын — Ю. Ж. ). Я поэтому выпишусь из санатория в срок, 28 июля, и буду у тебя 30 или, самое позднее, 31 июля. Из Ленинграда позвоню о дне выезда.

Милый мой, будь только здоров и бодр, все остальное приложится... »502.

Вторая реакция была чисто чиновничьей. 9 августа по распоряжению заведующего Государственным издательством Г. И. Бройдо всем книжным магазинам была направлена следующая телефонограмма: «Снять с витрин портреты Зиновьева, Каменева, Крупской и Троцкого. Выставить портрет председателя ВСНХ т. Куйбышева, а где позволит место — Ленина, Сталина»503.

Наконец, появилась и чисто политическая оценка происшедшего. Правда, со значительным опозданием. Статья известного сменовеховца Н. В. Устрялова «Кризис ВКП», опубликованная в харбинской газете «Новости жизни» 19 октября 1926 года.

«Мы снова, — писал Устрялов, — пережили “большие дни”. Не будет преувеличением сказать, что после гражданской войны и введения НЭПа русская революция не знала еще событий столь знаменательных и серьезных. Это уже не мелкая дружеская дискуссия, не второстепенные разногласия и не индивидуальные недоразумения... Это нечто гораздо большее и серьезное. Это — кризис партии.

Это своеобразный бунт вождей против инерции партдисциплины, против упора ими же самими натренированных на послушание партийных масс. И главное — это распад партийной верхушки.

Развенчаны Троцкий, Зиновьев, Каменев, Сокольников, Радек, Пятаков, не говоря уже о других, о “длинном хвосте” их помощников. Мастера и баловни революции, гвардия Октября, солдаты железной когорты, краса и гордость пролетарского авангарда. Но разве и те, кто на другом, на сталинском берегу, не развенчивались в свою очередь?.. Партия утратила былое единство. Его ей не вернуть... Наступил “худой мир”, который лучше ссоры, но которому далеко до дружбы и прежнего боевого братства...

Кто же прав в этом роковом домашнем споре?..

В 19 году революцию спасли террор и пресловутый “грабеж награбленного”... В 21 году страну и революцию спас НЭП, переживший весь последующий этап государственного воссоздания и революционного закона. Теперь необходим новый маневр, новый импульс, фигурально выражаясь — неонэп...

Ортодоксы оппозиции — реакционеры революции. Они мечтают вернуть весну в октябре... На наших глазах происходит угасание старых партийных звезд. Зиновьева рабочие встречают криками “Дезертир! Ренегат! ”. Троцкого и прочих тянут за выступления в ближайшие райкомы... Наступают сумерки старой ленинской гвардии. Новые времена — новые люди».