Григорий Зиновьев. Отвергнутый вождь мировой революции
Шрифт:
Троцкий сказал более прямолинейно. В пространном выступлении отметил: «Вся-то идейная борьба идет как раз из-за того, какие именно отношения на данной стадии развития хозяйства более правильны»523.
Иначе поступил Зиновьев. Построил выступление предельно четко, разбив на смысловые разделы, за пределы которых постарался не выносить намеченные темы. Начал же с неизбежного. Отверг оскорбительное для большевиков обвинение в «социал-демократическом уклоне», равносильном меньшевизму. И объяснил причины, заставившие его и остальных единомышленников подписать «Заявление» от 16 октября. «Мы, — сказал Зиновьев, — равнялись по желаниям, по настроениям рабочих — рядовиков нашей партии, которые требуют, чтобы единство партии было обеспечено прежде всего». Кратко остановился на доброжелательном отношении Ленина и партии к оппозиции в недавнем прошлом. Только затем перешел к разногласиям с ЦК.
Поначалу, с явным умыслом, признал то, о чем никто не любил говорить вслух. «Мы, большевистская партия, партия “костоломная” — это уже давно сказано, партия “твердокаменная”. Борьбу мы ведем не в перчатках, и не приходится жаловаться по поводу каждого резкого слова... В борьбе неизбежны преувеличения но, вместе с тем, мы говорим, что в борьбе против нас эти самые преувеличения до самого последнего времени принимали размеры поистине гомерические, которые никогда ранее не были возможны в нашей партии».
Сделав такое предуведомление, Зиновьев перешел к собственно разногласиям. «Что только через НЭП, — указал он, — можно придти к социализму в нашей стране, это абсолютно для нас бесспорно... Но, вместе с тем, мы думали и думаем, что если сказать, что мы пойдем плавно к социализму,.. то есть без классовой борьбы, это будет неверно. У нас непосредственно перед 14-м съездом — в этом основа наших разногласий — возникло довольно сильное течение в партии, которое исходило из настроений “врастания кулака в социализм”. Вы знаете, что это было. Так, товарищ Бухарин в апреле 1925 года писал: “Наша политика по отношению к деревне должна развиваться в таком направлении, чтобы раздвигались, а отчасти и уничтожались многие ограничения, тормозящие рост зажиточного и кулацкого хозяйства”. Вот действительно основное разногласие».
Вторым по значимости Зиновьев назвал разногласие по вопросу о стабилизации капитализма. «Вы обвиняете нас, — бросил он большинству собравшихся, — в том, что мы считаем, что никакой стабилизации нет. Это неверно, товарищи. Вот наш действительный взгляд на стабилизацию... Частичная стабилизация есть — факт, но эта стабилизация шатка и недолговременна. Всеобщая забастовка в Англии подчеркнула это особенно ясно».
Третьим пунктом разногласий, отметил теперь уже бывший глава Коминтерна, является обвинение в том, что «мы не верим в строительство социализма в СССР». И возразил так: «Теория международной пролетарской революции, изложенная Марксом и Энгельсом, развитая Лениным, остается нашим знаменем. Окончательная победа социализма в одной стране невозможна. Теория окончательной победы в одной стране неправильна. Социализм в СССР мы строим и построим с помощью мирового пролетариата в союзе с основной массой нашего крестьянства».
Отсюда Зиновьев вывел четвертый пункт разногласий, перекликавшийся с первым. «Организация бедноты, — пояснил он точку зрения оппозиции, — и помощь бедноте во все растущих размерах есть самое насущное дело. Это теперь должно стать одним из главных критериев успешной работы наших местных организаций... Усиление внимания организации батрака, усиление внимания коллективизации сельского хозяйства. Каждый трактор должен стать орудием коллективизации».
Пятым разногласием с ЦК Зиновьев назвал вопрос об источниках финансирования индустриализации. «Поскольку накопления в городе и деревне все нарастают, — подчеркнул он, — то мы не видим основания сомневаться в том, что только на аппарате (его сокращении — Ю. Ж. ) и режиме экономии нашего аппарата мы сможем сэкономить 400 миллионов. Мы думаем, что из больших серьезных накоплений последнего времени у верхушки города и деревни мы можем также при совместном и дружном желании получить порядочные суммы»524.
Столь четко сформулированные пункты разногласий требовали, в свою очередь, не менее четких ответов. Вернее, опровержений, коли речь шла о спорах. Однако доказать ошибочность сказанного Зиновьевым, равно как и Каменевым, Троцким, никто не пожелал. Ведь тогда пришлось бы заявить о себе как о противнике Маркса, Ленина. А потому на конференции продолжилось начатое июльским пленумом — откровенная подмена обсуждения вопросов теории, которые невозможно решать в ходе дискуссии, вопросов хозяйственных, требующих широчайшего использования статистики, грубыми политическими и идеологическими обвинениями, большей частью голословными.
Тем не менее, резолюция конференции по докладу о внутрипартийном положении, как и предрекал Сталин, оказалась необыкновенно мягкой. В ней не только не назывались поименно противники большинства, но и не предлагались какие-либо оргвыводы по отношению к ним. Она ограничилась лишь констатацией победы партии, которая «отвергла без колебаний принципиальные взгляды оппозиции». А еще и заявила об очередных задачах ВКП, свидетельствующих о далеко не полном разгроме блока:
«1. Следить за тем, чтобы достигнутый минимум, необходимый для единства партии, был действительно проведен в жизнь... 3. Добиваться того, чтобы оппозиционный блок признал ошибочность своих взглядов. 4. Решительно охранять единство партии»525.
Вроде бы получилось много шума из ничего. Но так могло только показаться. Кадровые перемещения с явным понижением статуса лидеров оппозиции все же последовали, и всего через неделю после окончания конференции. Затронули Троцкого, Каменева, Пятакова, Смилгу, ряд иных. Но особенно унизили Зиновьева. Его не только вывели из состава делегации ВКП в ИККИ, лишив тем возможности даже косвенно влиять на формирование политики Коминтерна. Назначили на откровенно ничтожную должность члена президиума Госплана, и не СССР, а всего лишь РСФСР. На должность, ни в малейшей степени не отвечавшую его знаниям, опыту.
Но почти сразу же, 18 ноября, ПБ приняло весьма двусмысленное при данной ситуации решение. «Бюро делегации ВКП(б), считая, что выступление т. Зиновьева на расширенном пленуме ИККИ не может не явиться по существу апелляцией к ИККИ на решение ВКП(б) и не может не дать толчка дальнейшей фракционной борьбы... ввиду этого бюро делегации считает такое выступление нецелесообразным. Тем не менее, оно (а это непримиримые враги Зиновьева: Бухарин, Рыков, Сталин, Молотов, Лозовский, Мануильский, Пятницкий — Ю. Ж. ) не считает возможным запретить т. Зиновьеву такое выступление, так как каждый член партии имеет право апеллировать к ИККИ на решение своей партии»526.
Что же произошло? Игра кошки с мышкой? Вполне возможно. Ему, Зиновьеву, столь непримиримому оппозиционеру, предоставили возможность выступить на международном форуме только для того, чтобы он усугубил свое положение? Доказал нежелание отказаться от своих «ошибочных взглядов», чтобы поставить в вину такое поведение? Более чем возможно.
Зиновьев поднялся на трибуну 7-го расширенного пленума ИККИ, проводившегося в Андреевском зале Большого кремлевского дворца, 8 декабря. Выступил в прениях по докладу Сталина «Вопросы ВКП(б)», чтобы продемонстрировать: он больший, нежели генсек, знаток работ классиков и способен сражаться тем же оружием — цитатами. И сделал то, что от него ожидало ПБ. Пояснил сразу же — «Я ограничусь изложением моей принципиальной точки зрения».
Начал же с отрицания доктрины Сталина — о возможности построения социализма в СССР. Напомнил о том, что Маркс считал, начать революцию может и одна страна, и она не должна обязательно быть самой индустриальной. Но только начать, потому что социалистической революции даже на целом континенте «при известных условиях угрожает опасность быть раздавленной».
Привел Зиновьев цитату из работы Энгельса «Принципы коммунизма» (первоначальной редакции «Коммунистического манифеста»), гласившую: после победы «пролетариат вынужден будет идти все дальше, все больше концентрировать весь капитал, все земледелие, всю промышленность, весь транспорт, весь товарообмен в руках государства».