Чтение онлайн

— Сайлас... Он не просто властолюбец, — промелькнула у неё мысль. — Он фанатик. Он не хочет просто править «Ульем». Он верит в свою философию, в этот новый миропорядок, который он строит здесь, в аду. И это делает его в тысячу раз опаснее. Фанатика не остановить угрозой или переговорами. Его можно только оградить от общества.

— А помнишь свой первый стрим? — вдруг спросил Марк, развалившись на своей постели и наблюдая, как она сидит, поджав ноги, у стены, её силуэт казался ему сейчас не раздражающим, а загадочным.

— Помню. Набрала семь зрителей. Пять из них были ботами, — она неожиданно фыркнула. Звук был почти что смехом, неотёсанным и настоящим. — А ты?

— Залил хайлайт с пьяной драки после турнира. Весь в синяках и с разбитой губой орал в камеру, как я всех уничтожил. Закрыли на месяц, зато подписчиков как дерьма после фастфуда. Они это обожают — когда ты опускаешься на их уровень.

Они переглянулись. И впервые за всё время в этом взгляде не было ненависти. Было странное, пьяное признание:

«мы оба были клоунами в том цирке. Мы продавали частички своей души за лайки и донаты.»

Ещё глоток. Ожог в горле, туман в голове. Ещё порция ядовитой искренности.

— А твои... — начала Алиса, заплетающимся языком, взгляд её стал остекленевшим, уставшим от постоянной борьбы. — Родители. Богатые. Они... они хоть раз говорили, что гордятся тобой? Не деньгами, не победами... а просто тобой? Тем, кто ты есть, когда никто не смотрит?

Марк мрачно хохотнул, и этот звук был похож на лай раненого зверя.

— Гордость? Мой отец считает, что единственное достойное занятие для мужчины — делать деньги. Всё остальное — для лузеров. Он до сих пор бухтит, что я «промотал талант на ерунду». А ты? Бабушка... она хоть понимала, чем ты занимаешься?

Алиса покачала головой, её рыжие волосы рассыпались по плечам, и в этом жесте была беззащитность, которую она никогда бы не позволила себе трезвой.

— Она называла это «играть в компьютер». Говорила: «Алисита, найди себе настоящего парня, а не призраков в этой коробке»...

Она замолчала, уставившись в пустоту. Грибной дурман размотал её защиту до конца, обнажив старую, незаживающую рану.

— Настоящего парня, — тихо, почти для себя, повторила она. И добавила, с горькой, сломанной усмешкой: — Как будто это так просто. Стоило только захотеть. Особенно когда все парни в твоей жизни... либо пиксели на экране, либо придурки, которые боятся умной девушки. А бабушка всё спрашивала: «Когда же ты, наконец,..» Да когда угодно, просто... — она махнула рукой, и голос её сорвался, став тонким и надтреснутым. — Просто ни один из них не был... тем самым. Никто даже близко не подошёл. Все хотели либо тело, либо стримершу «Лисёнку». А просто Алису... никто. Никто и никогда.

Она умолкла, осознав, что сказала слишком много. Слишком. Она выдала ему своё самое уязвимое место, вложила в его руки отточенный кинжал. Но было поздно. Слова, как ядовитый дым, уже висели в воздухе.

Тишина повисла густая, липкая, насыщенная смыслом. Глаза Марка, до этого мутные от опьянения, вдруг прояснились, в них вспыхнул холодный, острый, хищный интерес, как у зверя, учуявшего кровь. Он медленно, словно боясь спугнуть добычу, приподнялся на локте.

— Постой, — его голос стал тихим, сиплым и опасным. — Ты хочешь сказать... что все эти твои королевские позы, этот взгляд свысока, эта маска неприступной сучки... это всё на самом деле... фарс? Величайший обман? Ты, с твоими данными, с твоей внешностью... ты даже не...

Алиса попыталась собраться, отстраниться, сделать своё лицо каменным, но волна дурмана и собственного непроизвольного, предательского признания сковала её.

— Я не понимаю, о чём ты. Отстань.

— О, ты прекрасно понимаешь, — он подался вперёд, и его тень, искажённая мерцающим светом, накрыла её, запах грибного перегара и его собственный, животный, смешались в удушливый коктейль. — Ты только что призналась, что за всей этой холодной интеллектуальной ширмой... скрывается маленькая, испуганная девочка. Которая в свои двадцать с лишним... — он сделал театральную паузу, —...так и не познала, что такое мужчина. Настоящий мужчина. Не виртуальный, а из плоти и крови. Ты даже не знаешь, как это — когда тебя хотят. По-настоящему. До дрожи в коленях и до потери сознания.

— Заткнись, Марк.

— О нет, нет, нет, — его лицо расплылось в ядовитой, торжествующей ухмылке, обнажая зубы. — Это же гениально! Лисёнка-недотрога! Королева арены, которая на самом деле даже не знает, как это — когда тебя трогает мужчина. Когда он срывает с тебя всю эту шелуху умных слов и остаётся только кожа, дрожь и животный страх. Или... желание?

— Я сказала, заткнись! — она вскочила, но её качнуло, мир поплыл, и она была жалка и беззащитна в своей пьяной, отчаянной ярости.

Он поднялся, возвышаясь над ней, наслаждаясь её унижением, впитывая каждую её эмоцию, как нектар. Каждая его насмешка была ударом хлыста, бившим по больному.

— Вот откуда все эти комплексы! Вся эта ярость! Ты просто злишься на весь мир, потому что он тебя не хочет! А ты так хочешь, чтобы хотели! И ты боишься, что когда ты, наконец, ляжешь под кого-то, он увидит, какая ты на самом деле никчёмная и неопытная! Он увидит не «Лисёнку», а просто Алису — закомплексованную дуру, которая боится собственной тени! Так ведь, принцесса?

— Тварь! — её голос сорвался на визг, пронзительный и полный такой ненависти, что, казалось, воздух затрещал. Она замахнулась, чтобы ударить его, вложить в удар всю свою ярость и боль, но он легко, почти играючи, поймал её запястье. Его хватка была обжигающей, железной.

— Расслабься, — он прошипел, притягивая её так близко, что она чувствовала его пьяное, горячее дыхание на своём лице, запах самогона и мужского пота. — Может, я тебя научу? А? Покажу, что все твои книжные фантазии — дерьмо по сравнению с тем, как это бывает на самом деле? Грубо, больно, грязно и без всяких там чувств. Как и всё в этом мире. Как раз для тебя.

В её глазах, широко распахнутых от ужаса и ярости, стояли слёзы унижения и бессилия. Она вырвалась, кожа на запястье горела, и отшатнулась, спотыкаясь о край постели.

— Никогда! — выкрикнула она, и в её голосе звенели слёзы. — Лучше я умру здесь, в этой яме, лучше меня сожрут твари, чем допущу, чтобы такое животное, как ты, ко мне прикоснулось! Ты для меня — грязь! И всегда ей будешь! Ты слышишь? ГРЯЗЬ!

Она повернулась и почти побежала к выходу, пошатываясь и натыкаясь на чужие постели, оставив его одного в звенящей тишине, пропитанной ядом их ссоры.