Чтение онлайн

Далее на суде долго обсуждаются языки, с которых Бродский переводит стихи. Пилат интересуется, на каких языках разговаривает Га-Ноцри.

Далее Бродский называет некого Лернера, который написал статью в «Вечернем Ленинграде», лжецом. Здесь опять неточность, ведь это Пилат обозвал Га-Ноцри лжецом.

Потом Бродский сообщает, что он работает совсем один и не входит ни в какие собрания. Хотя Пилат спрашивал про родственников Мессинга, прошу прощения, Га-Ноцри.

Потом на суде долго обсуждается тот факт, что поэтам часто приходится работать бесплатно, деньги – не главное. Такое утверждение шокирует судью до глубины души. Пилата шокирует тот факт, что Левий Матвей выкинул кошель на дорогу и также отказался от денег. Последнее, конечно, было редкостной ложью, Лаврентий очень любил деньги.

Далее вдруг выясняется благодаря некому товарищу Смирнову, что у Бродского в стихах, о ужас, антисоветские строчки. Более того, этот Смирнов каким-то образом засунул свой нос в личный дневник Бродского. Хотя, конечно же, он не имел никакого отношения к Иуде из Кирова, прошу прощения, из Кириафа.

Далее некая Ромашова говорит о стихах Бродского: «Это у-ужас. Не считаю возможным их повторять. Они ужа-а-сны». Опять флешмобщик все перепутал, это же говорил Мастер в главе «Явление героя» про стихи Ивана Бездомного. Либо Ромашова перепутала свои слова.

Далее какой-то Сорокин также цитирует дневник Бродского: «Я уже давно думал насчет выхода за красную черту. В моей рыжей голове созревают конструктивные мысли». Но ведь это Иешуа говорит Пилату после исцеления его головной боли. Иешуа предлагал поделиться с Пилатом некими новыми мыслями, которые пришли в его голову.

Маркса Бродский называет так: «Старый чревоугодник, обрамленный венком из еловых шишек».

И да, Пилат ужаснулся, спрашивая, говорил ли Га-Ноцри что-то о великом кесаре. Но когда он его представлял, то венок был редкозубым и золотым, а не из еловых шишек, флешмобщик и здесь все напутал.

Далее кто-то еще и Ленина вспоминает с неуважением. Здесь, конечно же, Пилат совсем в ужасе. Он просит выйти секретаря из зала. Судья просит Фриду Вигдорскую перестать записывать. В конечном итоге при вынесении приговора были использованы материалы, которых в деле вообще не было. Конечно, их же прямо в ходе процесса принесли Пилату. Кто? Может быть, ласточка?

Например, как пишет автор «Судилища», судье принесли справку Иуды – да что же это такое! – некоего товарища Воеводина, резко отрицательную, с обвинениями в антисоветской деятельности, справку в духе худших времен культа личности. Выяснилось, что справка эта на Комиссии не обсуждалась, членам Комиссии неизвестна и, таким образом, является единоличным мнением Воеводина.

Напоследок Пилат, то есть, я совсем запутался, обвинитель кричит Бродскому: «Хам!», «Тунеядец!», «Антисоветский элемент»!

Пожалуй, хватит об Иосифе Бродском, тысячу извинений, читатель, за такое длинное отступление. Хотя весьма неплохой поэт.

Но я был в шоке! Даже не от того, что глава о Понтии Пилате, написанная не позже, чем умер М. А. Булгаков, то есть 1940-го года, перекочевала в рассказ Фриды Вигдоровой «Судилище» от 1964 года, а в том, что меня притащили сюда через всю Москву, избили, чтобы дать это почитать. Зачем?

Хотя частично я все понимал. Дело в том, что меня зовут Иосиф Джугабродский. Пилсудский, или кто-то другой, вероятно, что-то искал про меня в Интернете и по ошибке распечатал вот это.

– Простите, зачем мне это дали? – спросил я Пилсудского, подавая ему распечатку.

Тот спокойно достал трубку, набил ее табаком и закурил, прямо как Шерлок Холмс. Посмотрел на бумаги, снова набрал секретаршу.

– Надя, на черта ты дала ему распечатку какого-то рассказа?

Та объяснила, что это не она, а Марченко распечатал. Его тут же вызвали.

– Что ты опять скурил, крысолов хренов?

Марченко нервно пролистал распечатку про Бродского, покраснел. Было ясно, что он все перепутал.

– Ладно, иди отсюда, – Пилсудский показал рукой на дверь.

Помолчали.

– Так, значит, Иешуа Га-Ноцри – это Иосиф Бродский? – не удержался я.

– Ну конечно, это же очевидно, именно его и имел в виду Михаил Булгаков, когда писал свой роман задолго до Судилища. Согласен, смешно. Но не бери в голову. Эта история стара как мир. Наши любят судить невинных поэтов и философов. И правильно делают. Толку от них все равно нет, зато головной боли не оберешься.

Пилсудский поморщился, у него болела голова. Он долго смотрел на меня, что-то думал. Потом спросил:

– Так это ты придумал проект со сносом МГУ, решил уничтожить наш Храм науки? Что это за проект такой – Дворец возрождения? Отвечай.

Я вздрогнул от неожиданности; откуда…

– Товарищ начальник! Поверьте…

Пилсудский резко перебил.

– Тамбовский волк тебе товарищ. Марчелло, подойди.

Тот опять вбежал в кабинет.

– Этот мудафон не понял, куда он попал. Поясни ему, что я ему не товарищ, и как нужно ко мне обращаться.

Марченко вытащил меня в соседний кабинет, где уже был накрыт столик, налито винишко в пластиковые стаканчики. Мы быстро опрокинули по стаканчику. Марчелло вежливо пояснил, что старик не любит всякую советчину, и лучше обращаться к нему «господин Пилсудский». Все-таки, до статуса «Хозяин» он еще не дорос. А игемон – как-то не по-нашему, что ли.

– Хотя, возможно, что с Хозяином ты тоже успеешь встретиться, если, конечно, повезет.

Мы вернулись назад, я сел на свою табуретку и тут обнаружил, что почему-то сильно заболела рука.

Пилсудский затянулся.

– Имя?

– Мое? – зачем-то спросил я.

– Хорошо, скажи тогда мое, а то я его совсем забыл. Хватит притворяться идиотом! – Пилсудский совсем нахмурился.

– Иосиф.

– Фамилия.

– Джугабродский.

– Иосиф Джугабродский. Что за дурацкая фамилия? Хорошо хоть, что не Иосиф Джугашвили. Место рождения?

– Гура-Кальвария – это город в Польше, переводится как гора Голгофа. Вольф Мессинг тоже оттуда.

Пилсудский удивленно посмотрел на меня, типа, как туда-то занесло? Но потом, видимо, понял, что вопрос некорректный, так как занести могло только после рождения, а никак не до рождения.

– Хорошо хоть, что не Гори и не Гамала. Национальность?

– Я точно не знаю, хотя, конечно, знаю. Говорят, мой отец имел какие-то осетинские оттенки. Сирийских же кровей никогда не было.

– Значит, ассириец?

– Ну зачем же сразу так грубо. Ассириец, ассириец. И откуда у Мандельштама столько поклонников?

– Адрес прописки.

– Постоянного адреса нет. Я постоянно в разъездах, много путешествую, занимаюсь…

– Короче говоря, ты бомж. Родственники?

– Нет никого. Я их разыскиваю, но пока не нашел. Вероятно, когда отдавали в детский дом, перепутали все данные. Правда, есть невеста.