Чтение онлайн

Надобно упомянуть, что недель через шесть после побега Изабелла прислала брату короткую записку, извещавшую об ее браке с Хитклифом. Само сообщение звучало сухо и холодно, но внизу карандашом была сделана приписка, содержавшая завуалированные извинения и просьбу не поминать ее дурным словом и помириться с нею, если он обижен ее поступком; она утверждала, что не в силах была противиться Хитклифу, а теперь, когда дело сделано, у нее уже нет власти что-либо изменить. Полагаю, Линтон ей не ответил, а еще через две недели я получила длинное письмо, которое сочла странным, ибо оно вышло из-под пера невесты сразу же после медового месяца. Письмо я сохранила, поэтому прочту его вам. Мы ценим то, что осталось от покойников, дорогих нам при жизни. Начиналось оно так:

«Дорогая Эллен, вчера вечером я прибыла в «Грозовой перевал» и впервые услышала, что Кэтрин тяжело заболела и все еще нездорова. Думаю, мне не следует писать ей, а мой брат либо слишком зол на меня, либо слишком расстроен, чтобы отвечать на записку, которую я ему послала. Все же мне надо кому-то написать, так что остаетесь Вы – другого выбора у меня нет.

Передайте Эдгару, что я бы отдала все на свете, лишь бы вновь увидеть его лицо, что мое сердце вернулось в «Дрозды» через день после того, как я покинула их, и сейчас пребывает там, исполненное нежности к нему и Кэтрин. Но я не могу подчиниться его зову (эти слова подчеркнуты); им не следует ожидать моего появления; они могут сделать из этого выводы, которые посчитают нужным, не виня, однако, мое слабоволие или недостаточную к ним любовь.

Все остальное, что я напишу сейчас, предназначено только для Ваших глаз. Хочу задать Вам два вопроса. Первый: как Вы ухитрились, живя здесь, сохранить свойственное человеческой природе доброе расположение духа? Я не обнаруживаю в себе ни одного чувства, которое могла бы разделить со здешними обитателями.

Второй вопрос, который меня очень занимает, таков: точно ли мистер Хитклиф человек? Коли это так, то не сумасшедший ли он? А коли не сумасшедший, то не дьявол ли? Не стану объяснять причины, заставившие меня задавать подобные вопросы, но, умоляю, объясните мне, если можете, что это за существо, которое стало моим мужем? Вы сделаете это, когда придете меня навестить, а Вы обязательно должны прийти, Эллен, и очень скоро. Не пишите мне, но придите сами и принесите мне хоть несколько слов от Эдгара.

Теперь поведаю Вам, как меня приняли в моем новом доме, которым, как мне представляется, теперь станет для меня «Перевал». Лишь для забавы я останавливаюсь на таком предмете, как отсутствие внешних удобств; обычно я о них не думаю, за исключением тех случаев, когда мне их недостает. Я бы плясала от радости, если бы все мои несчастья ограничивались отсутствием удобств, а остальное оказалось бы всего лишь невероятным сном!

Солнце уже садилось за «Дроздами», когда мы свернули к вересковой пустоши – значит, было около шести часов; мой спутник задержался на полчаса, чтобы, насколько позволяло время, осмотреть парк, сады и, возможно, всю ферму, поэтому было уже темно, когда мы спешились на мощеном дворе у дома и встречать нас вышел Ваш старый знакомый Джозеф с маканой свечой[9]. Он приветствовал нас с любезностью, несомненно, делавшей ему честь. Сначала он поднес горящую свечу к моему лицу, злобно прищурился, выпятив нижнюю губу, и отвернулся. Потом принял наших коней и отвел их на конюшню; после чего отправился запереть наружные ворота, точно мы живем в древнем замке.

Хитклиф остался поговорить с ним, а я пошла на кухню – мрачную, неопрятную дыру. Осмелюсь предположить, что Вы бы ее не узнали – так все там изменилось с тех пор, как она находилась в Вашем ведении. У очага стоял разбойного вида ребенок, крепкий с виду и грязно одетый. Что-то в его глазах и форме губ напоминало Кэтрин.

«Это законный племянник Эдгара, – догадалась я, – а стало быть, и мой. Нужно поздороваться с ним за руку и, да, придется его поцеловать. Правильно будет сразу же установить с ним дружеские отношения».

Приблизившись к мальчику, я попыталась пожать его крепкий кулачок со словами:

– Здравствуй, мой дорогой!

Он ответил какой-то тарабарщиной, из которой я не поняла ни слова, и попыталась вновь завязать разговор:

– Будем друзьями, Гэртон?

Ругательство и угроза натравить на меня Хвата, если я не «скроюсь», были ответом на мою настойчивость.

– Эй, Хват, дружище, – тихонько позвал маленький негодник, и с лежанки в углу поднялся нечистокровной породы бульдог. – Ну, теперь ты уберешься? – с важным видом обратился ко мне ребенок.

Не желая расставаться с жизнью, я подчинилась и, отступив назад, за порог кухни, стала ждать остальных. Мистера Хитклифа нигде не было видно; тогда я сама пошла за Джозефом на конюшню и попросила проводить меня в дом, после чего он долго на меня смотрел, что-то бормоча себе под нос, а потом, поморщившись, ответил:

– Пи-пи-пи! Слыхивал ли хоть один добрый христианин эдакий писк? Щебечет что-то свое да шелестит! Где мне разобрать, что вы там лепечете?

– Я говорю, что хочу, чтобы вы прошли со мной в дом! – закричала я, полагая, что он глуховат, впрочем, немало раздосадованная его грубостью.

– Ну уж нет! У меня другие дела имеются, – ответил он и снова взялся за работу, время от времени наводя на меня свой фонарь и с крайним презрением разглядывая мое платье и лицо (первое чересчур изысканное, а второе несчастное – именно такое, как ему хотелось).

Я обогнула сад, прошла через калитку ко второй двери и осмелилась постучать в надежде, что мне откроет какой-нибудь более вежливый слуга. Мне пришлось немного подождать, прежде чем на пороге показался высокий, худой человек без шейного платка и вообще чрезвычайно неопрятный. Черты его лица были скрыты густою нечесаною шевелюрой, спускавшейся на плечи, а глаза тоже походили на глаза Кэтрин, только они были померкшие, как у призрака, и утратившие красоту.

– Что вы здесь делаете? – мрачно спросил он. – Кто вы?

– Меня звали Изабеллой Линтон, – ответила я. – Мы с вами раньше встречались, сэр. Я недавно вышла замуж за мистера Хитклифа, и он привез меня сюда – полагаю, с вашего разрешения.

– Выходит, он вернулся? – спросил отшельник, сверкнув на меня волчьими глазами.

– Да, мы только что приехали. Он оставил меня у дверей кухни, а когда я собралась войти, ваш мальчик решил поиграть в стражника и отпугнул меня, позвав на помощь бульдога.

– Хорошо, что этот чертов мерзавец сдержал слово! – прорычал хозяин моего теперешнего жилища, всматриваясь в темноту позади меня, словно думая увидеть Хитклифа; затем принялся его честить и сыпать угрозами, перечисляя, что бы он с ним сделал, если бы «изверг» его обманул.

Раскаявшись, что постучалась во вторую дверь, я уже почти готова была убежать, пока он сквернословил, но намерение свое осуществить не успела, ибо он велел мне войти, а после запер дверь на засов. Огонь в камине пылал ярко, но это был единственный источник света в просторной гостиной, пол которой весь потемнел; некогда до блеска начищенные оловянные блюда, так привлекавшие мое внимание в детстве, тоже потускнели, покрывшись патиной и слоем пыли. Я спросила, можно ли позвать горничную, которая проводит меня в мою комнату. Мистер Эрншо не удостоил меня ответом. Он ходил взад-вперед по гостиной, засунув руки в карманы и, судя по всему, забыв о моем присутствии; его задумчивость была столь глубока, а выглядел он таким мизантропом, что я не решилась вновь его беспокоить.

Вас не удивит, Эллен, охватившее меня совсем не веселое настроение, когда я сидела хуже чем в одиночестве у этого негостеприимного огня и вспоминала, что в четырех милях отсюда мой родной дом и там живут люди, которые мне дороже всех на свете. Но между нами лежал как будто Атлантический океан, а не четыре мили. Мне их все равно не перейти. И я спросила себя: к кому мне обратиться за утешением? Однако (только ни слова не говорите Эдгару или Кэтрин) ко всем моим невзгодам добавилось самое главное – отчаяние, оттого что здесь мне не найти человека, кто смог бы и захотел бы взять мою сторону против Хитклифа. Я намеревалась найти убежище в «Грозовом перевале» почти с радостью, потому что таким образом избавлялась от необходимости жить с ним вдвоем; но он-то знал тех, кто нас там встретит, и не опасался, что они станут вмешиваться.