Чтение онлайн

«В обмороке или умерла, – подумала я. – Оно и к лучшему. Ей лучше умереть, чем быть постоянной обузой и сеять кругом несчастье».

Побледнев от удивления и ярости, Эдгар бросился к своему нежданному гостю. Не могу сказать, что именно он намеревался с ним сделать. Однако Хитклиф сразу же пресек возможную сцену, положив ему в руки безжизненное тело.

– Послушайте, – сказал он, – если вы человек, а не дьявол, сначала помогите ей. А уж потом разговаривайте со мной!

Хитклиф ушел в гостиную и сел. Мистер Линтон подозвал меня, и мы с огромным трудом и прибегнув ко множеству средств, привели Кэтрин в чувство, но разум ее мешался. Она вздыхала, стонала и никого не узнавала. Эдгар, целиком поглощенный женой, забыл о своем ненавистном враге. Однако я не забыла. И при первой же возможности пошла к нему. Я попросила Хитклифа удалиться, убедив его, что Кэтрин стало лучше, и пообещав, что утром сообщу, как пройдет ночь.

– Я согласен покинуть эти стены, – ответил он. – Но из сада не уйду. И, Нелли, не забудь о своем обещании. Я буду ждать там, под лиственницами. Помни! Иначе я вновь приду, и мне безразлично, будет Линтон дома или нет.

Через полуоткрытую дверь он бросил быстрый взгляд в комнату и, убедившись, что сказанное мною, скорее всего правда, избавил наш дом от своего несчастного присутствия.

Глава 16

В ту ночь около двенадцати часов родилась Кэтрин, которую вы видели в «Грозовом перевале», – недоношенный семимесячный младенец, а через два часа умерла ее мать, не приходя в сознание и потому не заметив отсутствия Хитклифа и не признав Эдгара. Отчаяние ее мужа от столь горькой утраты, – слишком тяжелый предмет для рассказа; последствия ясно показали, насколько глубока была его скорбь. К ней, как мне кажется, примешивались и серьезные переживания, связанные с отсутствием наследника. Я тоже горевала, глядя на бедную маленькую сиротку, и мысленно укоряла старого Линтона за то, что он завещал свое поместье – хотя в определенном смысле это было даже естественно – не сыну, а дочери. Бедняжка оказалась нежеланным ребенком. В первые часы появления на свет она кричала надрываясь, изо всех своих силенок, но это никого не заботило. Позднее мы искупили свою вину, но жизнь ее началась без дружеского участия, каким, наверное, станет и конец.

Утро следующего дня – солнечное и веселое на дворе, приглушенное спущенными шторами – прокралось в тихую комнату и покрыло мягким, нежным светом кушетку и лежавшую на ней Кэтрин. Голова Эдгара Линтона покоилась рядом, на подушке, глаза его были закрыты. Тонкие черты его молодого лица казались такими же застывшими и несли почти такую же печать смерти, как и черты покойницы. Однако его недвижное лицо говорило о неизбывном страдании, ее же – о полном умиротворении. Лоб Кэтрин был гладок, веки опущены, на губах застыла улыбка – ангел небесный не мог бы быть прекраснее. Мне тоже передалось ее безграничное спокойствие. Никогда больше не приходилось мне ощущать такого благоговения, чем в ту минуту, когда я смотрела на этот тихий образ божественного покоя. Невольно пришли на память слова, произнесенные ею несколько часов назад: «Я буду несказанно далеко от всех вас – там, в вышине!» Все еще на земле или уже на небесах, но дух ее пребывал с Богом!

Не знаю, мое ли это особенное свойство, но я редко испытываю иное чувство, кроме счастья, глядя на покойника на смертном одре, если рядом со мной нет обезумевших от горя и отчаяния близких. Я вижу покой, который не могут нарушить ни земля, ни ад, и чувствую уверенность в бесконечной и безоблачной загробной жизни – в той вечности, в которую вступили усопшие, – где безгранична жизнь в своем продолжении, любовь в своем сострадании и радость в своей полноте. В тот раз я отметила про себя, как много эгоизма даже в такой любви, как у мистера Линтона, который так сильно убивается о благословенном освобождении жены! Конечно, если вспомнить, какой неуправляемой и своенравной была Кэтрин, можно было бы усомниться, заслужила ли она рай. Но эти сомнения возникли бы у вас после долгих холодных размышлений, а не в тот час, когда ее тело еще лежало перед вами. Оно утверждало неизбежность покоя – залога будущего успокоения обитавшей в сем теле души.

– Как вы думаете, сэр, такие люди счастливы в мире ином? Многое бы я отдала, чтобы узнать.

Я уклонился от ответа на вопрос миссис Дин, ибо он показался мне несколько еретическим. И она продолжила свой рассказ:

– Проследив жизненный путь Кэтрин Линтон, боюсь, мы не найдем оснований для положительного ответа. Но оставим ее наедине с Создателем.

Похоже было, что хозяин спит, и вскоре после восхода я отважилась выйти из комнаты и выбраться на чистый, свежий воздух. Слуги решили, что я вышла, желая стряхнуть дремоту после долгого ночного бдения, на самом же деле моей главной целью было увидеть мистера Хитклифа. Если он всю ночь простоял под лиственницами, то, значит, не слышал шума и беготни в доме, разве что уловил топот коня, на котором слуга поскакал в Гиммертон. Если бы он подошел ближе, то, возможно, понял бы по перемещающимся по дому огонькам и хлопающим дверям, что внутри не все благополучно. Я желала и боялась нашей встречи. Было очевидно, что нужно сообщить ужасную новость, и чем скорее, тем лучше, но я даже не представляла, как я ему это скажу. Хитклиф стоял на несколько шагов дальше, в парке, прислонившись к старому ясеню, без шляпы, с мокрыми волосами – капельки росы собирались в почках и падали на него и вокруг. Видно, в этой позе стоял он уже давно, потому что я заметила, как два черных дрозда скачут взад-вперед меньше чем в трех футах от него, строя себе гнездо и принимая его за ствол дерева. При звуке моих шагов дрозды улетели, а Хитклиф поднял взгляд.

– Она умерла! – сказал он. – Я и без тебя знал. Убери свой платок, не хнычь передо мной. Черт вас всех возьми! Ваши слезы ей не нужны!

Я плакала по нему не меньше, чем по ней, ведь мы иногда жалеем людей, которые не щадят ни себя, ни других. Как только я увидела его лицо, мне сразу подумалось, что он уже знает о трагедии, и в голову пришла глупая мысль, что сердце его успокоилось и он молится, потому что губы его что-то шептали, а глаза смотрели вниз.

– Да, умерла! – ответила я, едва сдерживая слезы и вытирая лицо. – Надеюсь, вознеслась на небеса, где все мы когда-нибудь сможем встретиться с нею, если вовремя примем ниспосланное предостережение и оставим свои дурные поступки, ступив на стезю добра.

– Выходит, она «приняла ниспосланное предостережение»? – спросил Хитклиф и попытался усмехнуться. – Умерла, как святая? Тогда поведай мне, как все было. Как…

Он хотел произнести ее имя, но не смог; сжав губы, он молча боролся с терзавшей его мукой, но в то же время отвергал мое сострадание непреклонным свирепым взглядом.

– Как она умерла? – наконец выговорил он, принужденный, несмотря на свою крепость, опереться на ствол, ибо после внутренней борьбы с собой не мог унять дрожь, охватившую его целиком, до кончиков пальцев.

«Несчастный! – подумала я. – У тебя сердце и нервы такие же, как у любого другого. Зачем ты так силишься их скрыть? Гордость твоя не ослепит Господа. Ты лишь искушаешь Его испытывать их, пока Он не исторгнет из тебя униженный вопль».

– Тихо, как агнец! – сказала я. – Она вздохнула и вытянулась, словно ребенок, сначала пробудившийся, а потом опять погрузившийся в сон; через пять минут я нащупала один еле слышный удар пульса – и больше ничего!

– А она… называла мое имя? – спросил он таким голосом, будто боялся, что в моем ответе услышит подробности, вынести которые будет не в силах.

– Сознание так и не вернулось к ней. Она никого не узнавала с той минуты, как вы ушли, – сказала я. – И теперь лежит с ласковой улыбкой на лице, ведь последние ее мысли были обращены к милым дням ее юности. Ее жизнь завершилась тихим сном. Дай ей бог проснуться столь же безмятежно в ином мире!

– Дай ей бог проснуться в мучениях! – закричал он с неистовым пылом, топнув ногой и застонав от внезапного приступа необузданной страсти. – Да она осталась лгуньей до самого конца! Где она? Не там – не на небесах, но и не канула в вечность! Тогда где? О, ты сказала, что тебя не беспокоят мои страдания! И я читаю лишь одну молитву – повторяю ее, пока не закостенеет мой язык: Кэтрин Эрншо, не дай бог тебе покоя, пока я жив! Говоришь, я убил тебя – так являйся мне! Я знаю, что убитые являются своим убийцам. Мне известно, что привидения бродят по земле. Будь со мною, прими какой хочешь образ, сведи меня с ума – только не оставляй меня в этой пучине, где я не могу тебя отыскать! О Боже! Это невыразимо! Я не могу жить без моей жизни! Я не могу жить без моей души!

Он стал биться головой об узловатый ствол и, воздев глаза к небу, завыл – не как человек, а как дикий зверь, насмерть заколотый копьями и кинжалами. Я заметила несколько кровавых пятен на коре дерева, лоб и руки Хитклифа тоже покрывали пятна. Возможно, наблюдаемая мною сцена была повторением других, разыгравшихся ночью. Едва ли я почувствовала к нему сострадание – скорее ужас. Однако мне не хотелось оставлять его в таком состоянии. Но лишь только он пришел в себя и заметил, что я за ним наблюдаю, как тут же громовым голосом потребовал, чтобы я убиралась. И я подчинилась. Не в моих силах было успокоить или утешить его.

Похороны миссис Линтон были назначены на ближайшую пятницу после ее кончины, а до тех пор ее гроб стоял в гостиной открытый, убранный цветами и душистыми листьями. Линтон проводил там дни и ночи, словно бессонный страж. И Хитклиф – это обстоятельство было скрыто от всех, кроме меня, – проводил, по крайней мере, ночи в парке у дома, также не зная отдыха. Я не виделась с ним и все же понимала, что он намерен при благоприятных обстоятельствах проникнуть в дом. И вот во вторник, как только стемнело, мой хозяин, подкошенный усталостью, вынужден был на несколько часов удалиться. Тогда я вошла в комнату и открыла одно из окон, тронутая непоколебимостью Хитклифа, чтобы дать ему возможность сказать последнее «прости» своему ушедшему в небытие кумиру. Хитклиф не упустил этого случая и пробрался к гробу быстро и осторожно – очень осторожно, дабы ни малейшим шумом не обнаружить своего присутствия. Правду сказать, я не догадалась бы, что он побывал там, если бы не заметила, что ткань у лица покойницы немного смята, а на полу лежит локон светлых волос, перевязанный серебристой нитью, который, как я удостоверилась, был вынут из медальона на шее у Кэтрин. Хитклиф открыл медальон, выбросил содержимое и вложил в него собственный черный локон. Я сплела эти два локона и положила их в медальон вместе.