Чтение онлайн

Рассвет вернул мне здравость рассудка. Я поднялась и, едва взгляд прояснился, вышла в сад проверить, нет ли следов под его окном. Никаких следов не было. «Он остался дома, – подумала я, – и сегодня ему станет получше». По своему обыкновению, я на всех приготовила завтрак, но велела Хэртону и Кэтрин поесть, прежде чем спустится хозяин, ибо тот с подъемом припозднился. Они захотели позавтракать снаружи под деревьями, и я накрыла им столик.

Возвратившись в дом, я обнаружила внизу господина Хитклиффа. Они с Джозефом беседовали о каких-то делах на ферме; касательно обсуждаемого предмета хозяин давал четкие, подробные указанья, но говорил торопливо и постоянно отворачивал голову, а лицо у него было взволнованное, как и прежде, и даже более того. Когда Джозеф вышел, Хитклифф сел туда, где предпочитал сидеть обычно, и я поставила перед ним кружку кофе. Он подтянул ее поближе, а затем облокотился на стол и воззрился, как мне представилось, в стену, взглядом обводя один и тот же ее фрагмент, сверху вниз, блестя беспокойными глазами и с таким живым интересом, что на целые полминуты напрочь перестал дышать.

«Ну же, – сказала я, пихнув кусок хлеба ему в руку, – пейте и ешьте, покуда горячее; уже час стоит и вас дожидается».

Он меня не заметил и однако улыбнулся. По мне, так лучше б зубами скрежетал, чем так улыбаться.

«Господин Хитклифф! хозяин! – вскричала я. – Не надо ради бога смотреть так, будто виденье из-за гроба увидали».

«Не надо ради бога вопить так громко, – отвечал он. – Оглядись и скажи мне – мы одни?»

«Ну конечно, – был мой ответ, – еще бы не одни».

Но все же я невольно послушалась его, ибо не вполне была уверена. Он рукою раздвинул посуду на столе, чтоб удобнее было смотреть, и склонился вперед.

И тут я уразумела, что смотрит он не на стену; я пригляделась, и мне показалось, будто то, на что он устремлял глаза, было от него не дальше двух ярдов. Не берусь сказать, что это было, да только ему оно сообщало беспредельное наслаждение и боль разом – во всяком случае, на эдакую мысль наводила горестная, но восторженная его гримаса. И воображаемый сей предмет не стоял на месте – глаза Хитклиффа блуждали с неустанным прилежаньем, и, даже когда он обращался ко мне, от оного предмета не отрывались. Втуне напоминала я хозяину, что он давненько уже воздерживается от еды; когда, прислушавшись к моим мольбам, он шевелился, когда протягивал руку за куском хлеба, пальцы сжимались, не успевал он донести ее до цели, и она падала на стол, позабыв, за чем тянулась.

Я сидела воплощенным образчиком терпеливости и пыталась отвлечь его завороженное внимание от всепоглощающих раздумий, покуда он не раздосадовался и не вскочил, вопрошая, отчего я не даю ему трапезничать, когда ему удобно? и заявляя, что в следующий раз мне ждать не надобно – я могу накрыть и уйти. Промолвив эти слова, он вышел из дома, прогулялся по садовой дорожке и исчез за воротами.

Поползли тревожные часы; вновь наступил вечер. Я отправилась на покой очень поздно, а когда легла, не смогла заснуть. Он возвратился за полночь, но в постель не пошел, а заперся внизу. Я прислушивалась да ворочалась, а в конце концов оделась и сошла вниз. Шибко утомительно было лежать, терзая себе мозг сотней пустых опасений.

Я различила шаги господина Хитклиффа, что без устали мерили комнату; и он часто прерывал тишину глубоким воздыханьем, похожим на стон. Вдобавок он бормотал бессвязные слова; я уловила лишь имя Кэтрин, кое присовокуплялось к некоему безумному выраженью нежности или же страданья и будто бы обращалось к тому, кто рядом, – негромкое, пылкое слово, точно вырванное из самых недр его души. Войти к хозяину сразу мне недостало отваги; но я хотела отвлечь его от грез, а посему вознегодовала на беспорядок в кухонном очаге, помешала золу и принялась сгребать угли. Это призвало Хитклиффа ко мне скорей, нежели я рассчитывала. Он тотчас распахнул дверь и сказал: «Нелли, поди сюда – уже утро? Возьми свечу и поди сюда».

«Четыре утра бьет, – отвечала я. – Коли вам свеча надобна, чтоб наверх пойти, зажгите здесь от очага».

«Нет, наверх я не хочу, – сказал он. – Поди и разожги огонь мне; займись, чем тут потребно заняться».

«Мне сначала угли надо раздуть до красноты – тогда будет что нести вам», – отвечала я, подтащив стул и взяв мехи.

Хитклифф меж тем бродил взад и вперед в состоянии, близком к помешательству; тяжкие вздохи его так скоро следовали один за другим, что дышать обыкновенным манером он уже не успевал.

«Как рассветет, пошлю за Грином, – сказал он. – Хочу задать ему вопросы юридического свойства, пока в силах обратить помыслы на подобные материи и действовать хладнокровно. Я еще не составил завещанья; и не могу придумать, как распорядиться имуществом. Хорошо бы стереть его с лица земли».

«Я бы на вашем месте эдаких речей не вела, господин Хитклифф, – встряла я. – Пускай ваше завещанье подождет; вы еще долго проживете и успеете раскаяться в многочисленных своих неправедностях! Надо же; не думала, что у вас расшатаются нервы, но расшатаны они просто на диво и почти целиком по вашей же вине. И Титана подкосило бы три дня прожить, как вы. Поешьте чего-нибудь и отдохните. Гляньте в зеркало – сами увидите, до чего вам надобно и то и другое. У вас щеки ввалились, глаза кровью налиты, будто вы умираете с голоду и от недосыпа слепнете».

«Не моя вина, что я не могу ни есть, ни спать, – отвечал он. – Уверяю тебя, моего замысла здесь нет. Я сделаю и то и другое, едва смогу. Но с тем же успехом ты могла бы советовать тонущему передохнуть, когда рукой подать до берега! Я сначала должен доплыть – а затем отдохну. Ну его, этого господина Грина; что до моих неправедностей, я их не причинял и ни в чем не раскаиваюсь. Я слишком счастлив; и все же счастлив недостаточно. Блаженство души убивает мое тело, однако не насыщается».

«Счастлив, хозяин? – вскричала я. – Странное у вас счастье! Коли выслушаете меня и не станете сердиться, я вам насоветую, как стать счастливее».

«И как же? – спросил он. – Советуй».

«Вы же знаете, господин Хитклифф, – сказала я, – что с тринадцати лет жизнь вели себялюбивую и нехристианскую; вы едва ли и Библию-то с тех пор в руки брали. Вы позабыли ее содержанье, а нынче вам небось не с руки и вспоминать. Не повредило бы послать за кем-нибудь – за священником любого христианского вероисповеданья, хоть какого, – дабы он всё вам объяснил и показал, сколь далеко вы ушли от заповедей; до чего не годитесь вы для рая, ежели только перед смертью вас не постигнет перемена».

«Я тебе премного обязан, Нелли, а вовсе не сердит, – сказал он, – ибо ты напомнила мне о том, каким манером я желаю лечь в землю. Пусть меня под вечер снесут на церковный двор. Вы с Хэртоном, если угодно, можете меня сопроводить; и непременно проследи, чтобы ризничий все исполнил касательно двух гробов! Никакого священника не требуется; и речей надо мною не нужно… Говорю тебе, я почти достиг моего рая; а рая всех прочих я ничуть не ценю и не жажду».

«А ежели вы и дальше станете упорствовать в своей голодовке, и тем сами себя уморите, и вас не захотят похоронить на церковной земле? – спросила я, потрясенная сим безбожным равнодушием. – Вот как вам это понравится?»

«Они так не поступят, – отвечал он, – но если поступят, ты меня тайно перехорони; если же пренебрежешь моим указаньем – на деле докажешь, что мертвые никуда не деваются!»

Заслышав, что пробудились и другие домочадцы, он отбыл в свое логово, и я задышала свободнее. Однако после обеда, покуда Джозеф и Хэртон работали, Хитклифф вновь вошел в кухню и, глядя безумно, велел мне войти и посидеть в гостиной: он хотел, чтобы с ним кто-нибудь побыл. Я отказалась; прямо ответила ему, что странные его речи и манеры меня пугают и мне недостает ни смелости, ни воли в одиночку составить ему общество.