Грозовой перевал
Шрифт:
В Светлый понедельник Джозеф повел скотину на ярмарку в Гиммертон; а я после обеда возилась с бельем в кухне. Эрншо сидел в углу у очага, по обыкновенью угрюмый, а моя маленькая хозяйка коротала праздный час, рисуя картинки на оконных стеклах, порой разражаясь обрывками песенок – кои тотчас обрывались, – да восклицаньями вполголоса, и в досаде и недовольстве косясь на кузена, каковой непреклонно курил и глядел в огонь. Получив замечанье – дескать, перестала бы она загораживать мне свет, я так уже ничего не вижу, – Кэтрин перешла к очагу. Я на нее вниманья толком не обращала, но вскоре услышала, как она заговорила: «Я поняла, Хэртон, что хочу… что рада… что была бы рада, стань ты мне теперь взаправду кузеном, если б ты не сердился на меня так и не грубил».
Ответа на сие Хэртон не дал.
«Хэртон, Хэртон, Хэртон! ты меня слышишь?» – продолжала она.
«Поди прочь», – неуступчиво проворчал он.
«Давай я возьму у тебя трубку», – сказала она, опасливо протянув руку и вынимая трубку у него изо рта.
Не успел он воспрепятствовать, трубка уже была сломана и валялась в глубине очага. Хэртон выругался и схватил другую.
«Перестань, – закричала Кэтрин, – сначала послушай; а я не могу разговаривать, когда мне тучи дыма в лицо летят».
«Да иди же ты к дьяволу! – свирепо завопил он. – Оставь меня в покое!»
«Нет, – заупрямилась она, – не оставлю; я не знаю, как сделать, чтобы ты со мною побеседовал, а ты понимать никак не желаешь. Я просто так говорила, что ты глупый; не потому что я тебя презираю. Нет уж, Хэртон, обрати на меня вниманье – ты мне кузен, изволь меня признать».
«Да я видеть не хочу и тебя, и гордость твою гнусную, и чертовы твои насмехательства! – отвечал он. – Я скорей в ад провалюсь телом и душою, чем хоть разок на тебя еще гляну. Ну-ка йди отсюдова сию ж минуту!»
Кэтрин нахмурилась и удалилась на скамью под окном, где, напевая дурацкую песенку, постаралась скрыть растущую склонность разрыдаться.
«Лучше б вы подружились с кузиной, господин Хэртон, – вмешалась я, – ежели она раскаивается в своих дерзостях. Вам от того выйдет много проку: стань она вам компаньонкой, вы другим человеком сделаетесь».
«Компаньонкой! – закричал он. – Да она ненавидит меня, думает, я ей туфли мыть нехорош! Не, хоть цельное королевство мне пожалуйте, я уж не стерплю презренья за то, что доброты от нее добиваюсь!»
«Это не я тебя ненавижу, а ты меня! – расплакалась Кэтрин, не скрывая более своего огорченья. – Ты меня ненавидишь не меньше господина Хитклиффа, даже больше».
«Да чегой же ты врешь-то? – возмутился Эрншо. – А заради чегой же я тогда злил его сто раз, на твою сторону вставал? чтоб ты опосля надо мной насмехалась, и презирала меня, и… Вот токмо попробуй еще меня изводить – я тогда выйду и скажу, что ты меня с кухни выжила!»
«Я не знала, что ты вставал на мою сторону, – отвечала она, отерев глаза. – Я была несчастна и на всех злилась; но теперь я тебе благодарна и умоляю меня простить; что еще мне сделать?»
Она снова подошла к очагу и прямодушно протянула ему руку. Он весь аж почернел и насупился, как туча грозовая, и решительно стиснул кулаки, а взгляд вперил в пол. Кэтрин, должно быть, инстинктивно догадалась, что эдакое упрямство порождено закоснелым своенравьем, а не антипатией, ибо, мгновенье поколебавшись, она затем нагнулась и нежно поцеловала его в щеку. Маленькая озорница думала, будто я ничего не вижу, и, отступив, вновь заняла свой пост у окна, вся из себя эдакая скромница. Я неодобрительно потрясла головой, и тогда она вспыхнула и прошептала: «Ну, Эллен, а что мне было делать? Он не подает мне руки и не смотрит на меня; должна же я как-то ему показать, что он мне нравится… что я хочу с ним дружить».
Убедил ли ее поцелуй Хэртона, сказать не берусь: тот не одну минуту шибко старательно не показывал лица, а когда все же поднял голову, не ведал, увы, куда девать глаза.
Кэтрин между тем развлекала себя – аккуратно завернула красивую книжку в белую бумагу, обвязала ее ленточкой и надписала «Господину Хэртону Эрншо»; а затем пожелала, чтобы я стала ее посланницей и вручила подарок назначенному адресату.
«И передай ему, если не захочет взять, что я приду и научу его читать ее правильно, – сказала она, – а если он откажет, я уйду наверх и никогда в жизни больше не буду его дразнить».
Я отнесла книжку и под тревожным взором своей нанимательницы передала послание. Разжать руку Хэртон не пожелал, посему я положила книжку ему на колени. Впрочем, он ее и не смахнул. Я возвратилась к своим занятьям. Кэтрин за столом положила голову на руки и эдак сидела, покуда не услыхала тихий шелест разрываемой обертки; тогда она на цыпочках подбежала и тихонько села подле кузена. Тот весь дрожал и горел лицом; вся его грубость, вся угрюмая резкость оставили его; сперва ему не хватало смелости ни звука произнести в ответ на ее вопросительный взгляд и обращенье шепотом.
«Скажи, что ты прощаешь меня, Хэртон, пожалуйста. Одно коротенькое слово – и я буду так счастлива».
Он пробубнил нечто невнятное.
«И ты будешь мне другом?» – продолжала допрос Кэтрин.
«Не, ты меня станешь стыдиться всю жисть, – отвечал он, – и чем лучше узнаешь, тем сильней устыдишься; а я эдакого не снесу».
«И что, ты не будешь мне другом?» – переспросила она, улыбаясь с медовой сладостью и подбираясь к нему ближе.
Больше я никаких разборчивых слов не услыхала, но, вновь к ним обернувшись, узрела два лица, кои, склонившись над принятой в дар книгою, сияли до того ослепительно, что не приходилось усомниться: мировое соглашенье подписали обе стороны, и отныне враги поклялись стать союзниками.
Том, что они читали, полон был роскошных картинок; над этими картинками да подле друг друга оба не сдвинулись с места, покуда не возвратился домой Джозеф. Он, бедолага, пришел в ужас от эдакого зрелища – Кэтрин сидит на одной скамье с Хэртоном Эрншо, положив руку ему на плечо, – и немало озадачился, как это его любимец терпит близость кузины; потрясение вышло таким сильным, что ввечеру Джозеф не высказал по сему поводу ни единого замечанья. Чувства свои он выражал лишь глубочайшими вздохами, кои испускал, церемонно водрузив на стол свою большую Библию и затем поверх нее выкладывая из своей книжки грязные банкноты – плоды торгов, прошедших в тот день. В конце концов он подозвал Хэртона.
«Отнеси хозяю, малой, – сказал он, – и сиди тама. Я к се пойду. Тутось нам быть скверно да зазорно; надоть пойтить поискать друго место».
«Пойдемте, Кэтрин, – сказала я, – нам тоже пора “пойтить”, я уже все белье перегладила. Вы готовы?»
«Так еще же восьми нет! – отвечала она, неохотно поднимаясь. – Хэртон, я тебе оставлю книжку на полке над очагом, а завтра другие принесу».
«Чогой ты тутось бросишь, я выкину, – пообещал Джозеф, – и чогой-т мне не верится, что ты их ще повидаешь; валяй, бросай, скоко охота!»